История побегов - 1

История побегов

 На фото: Роберт Оснос и Иоася Ольчак, лето 1939 г.

Июль 1939 года был солнечным и беззаботным. Рысь Быховский и Кшысь Бачиньский проводили лето в Татрах, на Буковине. Цветущие луга и горные пейзажи пленяли своим видом, с девушками они ходили на экскурсии, веселые и загорелые, строили планы на будущее. Неожиданно пришло известие о смерти отца Кшыся, и парнишка уехал в Варшаву. А спустя несколько дней Рыся призвали в ряды молодежных рабочих отрядов — хуфцев, в лагерь под Закопанами — копать оборонительные рвы. Война приближалась.

Август 1939 года Марыля и Густав Быховские проводили на море в Юрате. Марыля нервничала по поводу любых намеков на войну. Всегда оптимистически настроенный Густав пытался ее успокоить: «Даже министр иностранных дел Бэк проводит свой августовский отпуск с семьей на море. А ведь он информирован лучше всех. Неужели он поехал бы отдыхать, да еще не один, если б немцы собрались на нас напасть?»

Однако 25 августа все госслужащие были в срочном порядке из отпусков отозваны, соответственно вернулась в Варшаву и семья Быховских, а 30 августа была объявлена всеобщая мобилизация. На следующий день Марыля, у которой был на редкость развит инстинкт самосохранения, поставила мужу ультиматум: «Уезжаем!» Густав попытался, было, возразить: «Я — врач. Если и вправду вспыхнет война, я буду нужен тут».

Война началась 1 сентября в пять утра.

Я проводила лето того года в подваршавской местности Пясечно, в обществе моего старшего — на три года — двоюродного брата Роберта и под присмотром воспитательницы — панны Анны. 2 сентября, как обычно по субботам, в Пясечное приехали мои мама и бабушка, и вместе с ними мать Роберта — Марта. Шел второй день войны. Уже два дня немцы бомбили столицу. По радио диктор каждые два часа повторял: «Внимание, в Варшаве воздушная тревога!» Никто понятия не имел, как будут развиваться события. Немецкие самолеты обстреливали поезда с пассажирами и людьми, двигавшимися по шоссе, и, однако, женщины, одетые, точно на экскурсию, в летние соломенные шляпы и цветастые платья, никак не походили на встревоженных.

Они уселись в плетеные кресла на веранде, прося принести им попить чего-нибудь холодненького, словно устали от дороги, а не от нависшей угрозы. Впрочем, возможно, таким образом они скрывали свой страх от нас, детей, боясь напугать нас. 

Разговор взрослых ничем не отличался от тех, что велись в эти дни во всех домах. «Сколько это может продлиться? Чем все закончится? Какие средства предосторожности? Оставаться или бежать? А где взять противогазы? Если бежать, то куда?» Мы в этих разговорах не участвовали. Нас отправляли резать газеты на длинные полосы. Мы смазывали их клеем «декстрина» и оклеивали ими крест на крест стекла, чтоб они не вылетали при бомбежке.  Никому не приходило в голову, что через несколько дней они будут вылетать из зданий вместе с фрамугами и стенами. Нам очень нравилось не известное доселе развлечение. Потом мы пошли мыть руки, в ванной комнате сама ванна уже несколько дней стояла, наполненная до краев водой. «Для запаса. На всякий случай». Мне запретили к ней даже близко подходить. Но искушение было слишком велико. Мы пустили по ней все мои песочные игрушки и развернули морское сражение. «Ладно, она еще маленькая, и ей позволительна дурь. А ты? Не понимаешь разве, что значит война?» — истерично орала панна Анна на Роберта. Он смотрел на нее с изумлением. Не понимая. И откуда ему было знать? Тогда до нас впервые дошло, что творится нечто невообразимое. Раньше на нас никто так не кричал.

3 сентября, в воскресенье, начали бомбить подваршавские окраины, в связи с чем в понедельник — четвертый день войны — нас увезли в Варшаву. Возвращения пригородным поездом, переполненным потрясенными людьми, я не помню. Как и дороги через город, который за эти дни совершенно изменился, на улицах толпились растерянные люди, рядом пылали дома. Не помню и пугающего рычания авиасирен посреди ночи. Ни того, как сбегали в темноте в подвалы, полные чужих, бьющихся в истерике людей. Ни взрывов бомб. Ни ужаса: попадут в нас или нет?

В этот четвертый день войны Роберт отправился к себе, я к себе, и расстались мы с ним на много лет. Правда, перед его отъездом из Польши нам еще удалось несколько раз свидеться, но я не могу вспомнить ни самих встреч, ни прощального расставания.

В июне 1999 года в загородном доме Осносов под Нью-Йорком я задала Роберту вопрос о том, что запомнилось ему из тех военных лет. Оказывается, как и я, он не помнит почти ничего. Всего несколько эпизодов. Никаких чувств. А ведь не могло же его не потрясти, что в первую неделю бомбежки им приходилось бежать из собственной квартиры недалеко от аэродрома, в центр, на Твардую улицу, где жил призванный в армию отец Роберта — дядя Юзеф. Что-то же должен был испытывать оставленный мальчишка, брошенный отцом, предоставившим его и мать самим себе: Юзеф покинул Варшаву по призыву полковника Умястовского, который приказал всем молодым мужчинам выехать из города и двинуться на восток, за линию Вислы. Роберт помнит налеты, неожиданный крик, что в дом попала бомба и надо немедленно бежать. Все выскочили на улицу. Пылала Твардая. Сквозь дым и огонь нельзя было разглядеть, стоит ли еще на той стороне дом бабушки Оснос. Бросились наугад. И нашли в нем очередное бомбоубежище. Он помнит темноту, раненых и убитых, отсутствие воды и рядом отчаяние людей. Но не помнит своей личной реакции на происходившее. Видимо, его детский мозг, впрочем, так же, как и мой, руководствуясь здравым рассудком, воспринимал действительность как кошмарный сон, вытравив все связанные с ним эмоции.