Уплыла осень, забелела зима, а хождения вокруг галереи мы не бросили. Однажды длинным зимним вечерком мы завернули за "Третьяковку", пошли вдоль её окон и заметили в одном из них чуть отодвинутую штору. Мы ходили мимо "Третьяковки" несчётное количество раз и привыкли видеть там всегда плотно зашторенные окна. Нам ещё не приходилось бывать в "Третьяковке", но мы знали, что там висят разные картины, и чтобы увидеть их, съезжается уйма народа. И мы захотели хоть одним глазком полюбопытствовать, чем же привлекательна Третьяковская галерея. Мы надумали воспользоваться случаем с приоткрытой шторой и разглядеть хотя бы кусочек галереи. Окна её располагались довольно-таки высоко над тротуаром, но под ними тянулся узкий декоративный бордюрчик. На него можно было подняться и заглянуть в оконце. Первым к отшторенному окну полез Генка. Он был самый маленький из нас и самый лёгкий. Мы быстро помогли ему забраться на уступчик и закрепиться на стенке. Генка ухватился за жестяной оконный наличник и прилип к стенке и окошку, уткнувшись в открытую щёлку.
Минуту с лишним друг вертел головою у незашторенной щели, а мы, подпирая его в зад, вопрошали: "Чего ты там видишь"? А он, мерзавец, и так, и сяк рассматривал что-то и молчал. Нам надоело тогда держать этого молчуна без всякого проку, и мы опустили его. Генка зашатался на стене, потеряв подпорку, и брякнулся к нам на асфальт. Поднявшись после приземления, он посмотрел на нас и с широко раскрытыми глазами выдохнул:
— А я там голую бабу видел сейчас.
Мы раскрыли рты и недоверчиво спросили:
— Она, что, по залу там ходит?
— Нет, — закончил Генка, — на стене висит — она же не живая, а нарисованная на картине.
Услышав такое, мы все наперебой заспорили друг с другом, кому теперь лезть к окну разглядывать нагую невидаль. И мы быстро составили очередь и дали возможность каждому подобраться к отшторенной щели.
Я вознёсся к вожделенному стеклянному проёму предпоследним перед Сашкой — его поставили в конец очереди, как самого тяжёлого из нас. Меня продержали у окна с минуту, и я еле успел сквозь неширокую полосу отыскать то, о чём провозгласил Генка.
Мне открылась часть картины, и я рассмотрел на ней баньку в сугробах, оголённую пышную красавицу, присевшую на снегу, и ребенка в тулупчике. Женщина занималась малышом, сидя вполоборота, фигура её утаивала все интимные места, но я и от такой обнажённости превратился в онемевшее изваяние. Я впился взглядом в оголённое изображение, но меня перестали поддерживать сзади, и пришлось оторваться от стенки и спрыгнуть к ребятам.
Встав на заснеженный асфальт, я не успел ни с кем поделиться своим впечатлением — мне пришлось тут же помогать друзьям подсаживать наверх Сашку. Он пробыл недолго у окошка и затем соскользнул к нам на снег, и уж тогда мы все разом бросились выкладывать друг дружке то, чего каждый открыл для себя, глядя на невероятное художество. И у нас пошли разговоры о таинственных, женских, телесных рельефах и разности полов. И тайную тему голых тел, закрытую пока для нас, мы обговорили со всех сторон и покончили с нею, только когда оказались у Сашкиного подъезда.
На следующий вечер мы подошли к окошку, подарившему нам нагое диво, но штора на нём была уже задёрнута до конца. Потом мы ещё много раз проходили вдоль тыла "Третьяковки", но там, в её окнах, щелей в шторах больше не появлялось. А к середине зимы нам куцая прогулка вокруг художественной галереи надоела, и мы её на время отложили, найдя себе более интересный и продолжительный вечерний вояж.
Свободное копирование
