Когда оказалось, что интерес России препятствует ей строго соблюдать эту систему, Наполеон предпринял поход на Москву, заставляя участвовать в нем своих вынужденных союзников. Кто изучал историю, тому должно быть ясно, что смысл наполеоновской политики лежал в борьбе с неограниченным господством Англии на морях, пишет Георг Ирмер; отсюда его поход в Сирию и Египет с надеждой, в случае удачи, двинуться на Индию. Еще будучи первым консулом, он писал персидскому шаху, что имеет в виду борьбу с торговцами на Темзе.
Из того же источника вытекли его войны в Испании, ставившие себе задачей отнять у англичан ключ к Средиземному морю — Гибралтар.
Отсюда же, наконец, его война с Россией, с целью окружить Англию кольцом континентальной системы...
До последнего вздоха, в одиночестве своего заточения на острове св[ятой] Елены, он с особой любовью останавливался на планах низвержения мирового господства англичан.
Если верить тем, кто окружал его в последние минуты, то и на смертном одре он строил еще фантастические планы высадки на английский берег.
Раньше и лучше других он понял всю тяжесть тех цепей, которые Англия налагает на весь мир, и в интересах всей Европы старался разорвать их {Georg Inner. "Los vom englischer Weltjoch", стр. 5—6. (Прим. М.М. Ковалевского.)}.
Нашей нации, продолжает Ирмер, предстоит осуществить великую задачу — сосчитаться с Англией, этим виновником и режиссером мировой войны. Ужасная ответственность за нее падает, в конце концов, на Англию. Куда бы мы ни направили наш руль, мы на всех поворотных путях в море находим Англию с ее заставами на всех сколько-нибудь стратегических пунктах. Они созданы для того, чтобы контролировать мировое производство и мировой обмен и направлять их в желательном для Англии смысле. В Ла-Манше и Гибралтаре, в Мальте и Кипре, в Суэце, Адене и Коломбо, в Сингапуре и Гонконге, в Занзибаре и Китовой бухте, в Ямайке, в Капштате и Сиднее плаванию судов всего мира грозят английские пушки.
Можно ли придумать что-либо более тягостное, более унизительное и невыносимое для народов, ведущих морскую торговлю и, прежде всего, для нашей прогрессирующей империи с ее взглядом, устремленном на мировые моря.
Автор вспоминает слова, сказанные лордом Пальмерстоном: "Немцы могут спокойно обрабатывать свою землю и плавать в облаках, но для мореплавания у них не хватает гения". Со времени Фридриха Листа мы пришли, пишет он, к сознанию, что навсегда останемся пасынками, пока не будем иметь также доступа к морскому обмену.
Вспоминая о величии морских предприятий Бремена и Гамбурга, автор видит в современном стремлении Германии к мировым торговым оборотам возрождение старой германской удали и напоминает англичанам о том времени, когда немецкая Ганза, имея свои склады и конторы и самом Лондоне, владычествовала над английской торговлей задолго до того момента, когда сами англичане задались мыслью о мировой торговле и мировой политике.
Указав мимоходом на то, что королева Виктория, в отличие от своего преемника, не преследовала никаких враждебных замыслов по отношению к объединенной Германии, Ирмер считает действительным виновником поворота, сказавшегося в английской политике, Эдуарда VII, действительного выразителя, по его словам, империалистской идеи. Он обвиняет его в противодействии германскому, — вполне мирному — предприятию постройки Багдадской дороги.
В этом сказалась вся безразборчивость в средствах, на какую способна национальная зависть, направленная на то, чтобы явно или тайно препятствовать справедливому желанию немцев создать почву для своей хозяйственной деятельности, свободной от английской опеки.
Этим же желанием парализовать развивающуюся немецкую торговлю автор объясняет и сближение Англии с Россией, с Россией, ослабленной, при коварном участии Англии, японской войной, и потому сделавшейся безопасной в глазах Англии. Опираясь на нее, Эдуард VII надеялся достигнуть исключения Германии из числа народов, делящих между собой заморские континенты. Заговор против Германии в настоящее время проведен в полной мере, в той Einkxeisungspolitik {Политика изоляции (нем.).}, которая, как железными кольцами, окружила Германию с востока, юга и запада. Эдуард VII нашел союзника в английской печати и, прежде всего, в наиболее влиятельном ее органе, в "Таймсе".
Справедливо немецкий государственный секретарь по внешним сношениям фон Рихтогофен еще летом 1902 г., говоря с представителем этой газеты, сказал: "Никто больше не заразил общественного мнения Англии, как Ваш орган". Эдуарду VII удалось, благодаря его частым поездкам в Париж, завоевать политических деятелей Франции и во главе их Делькассе в пользу союза против Германии перспективой возмездия за утрату Эльзаса и Лотарингии. Чтобы обеспечить себе ее поддержку, Англия дала свое согласие на военное занятие Францией Марокко.
И Италию надеялись склонить на сторону Тройственного Согласия, не, только допустив ее к занятию Триполиса, но и обещанием отобрать в ее пользу у Австрии Тридент и Триест.
Переходя к недавним событиям, автор обвиняет Грея в том, что он напустил на себя личину беспристрастия и заботы о мире при первых переговорах, вызванных объявлением Австрией войны сербам. В действительности же Англия только осуществляла замысел Эдуарда VII, подготовляя мировую войну, чтобы сломить своего соперника в мировой торговле. Она пошла на эту "Business war" (войну деловую с расчетом на наживу) с тем же легкомыслием, с каким годами ранее Сесилль Род {Так в тексте. Следует: Родс.} вызвал войну против буров.
Свободное копирование
