ПЕТЕРБУРГ  

сезон [18]75/76 года. "Фру-фру"

Возвратясь, я узнала, что мать и сестра приехали из Саратова и намерены жить всю зиму в Петербурге в ожидании дебюта. Дядя обещал им помогать, и сестра должна была играть по клубам. Ответ Федорова я приняла за отказ, зная закулисные порядки, но Елена поняла его в буквальном смысле, и мне было больно за ее самолюбие. Дядя был всему виной, а Любовь Николаевна в особенности. Я крупно поговорила с ними и перестала бывать там. Как потом оказалось, сестра играла двойную роль и разыгрывала из себя жертву моей зависти, почему и возбудила такое участие. Таким образом, я знала только из газет об ее существовании. Брата я взялась воспитывать, так как он был брошен на произвол судьбы: у матери не было средств, а отец забыл о нем думать.

Я поместила его в приготовительный пансион по 500 рублей в год. Ему тогда было восемь лет, и ужаснее характера нельзя было представить.

Играла я эту зиму еще больше, чем прошедшую. Кроме казенных спектаклей, почти каждый вечер приходилось продавать билеты в благотворительных маскарадах, что особенно меня утомляло, так как приходилось стоять до четырех часов утра. Весь декабрь и половину января я была как в аду. После спектакля летела в клуб играть в пользу какого-нибудь благотворительного общества или продавать билеты.

Первое время эта горячка занимала меня, притом мне надо было приобресть популярность, но кончилось все это плохо. Кроме непосильного труда, моя семейная жизнь была далеко не красна. Я пропускаю подробности, так как эти воспоминания слишком тяжелы для меня. Я стала заметно прихварывать и 15 января свалилась окончательно. Накануне был бенефис Марковецкого, и для меня поставили "Фру-фру". Этот вечер никогда не изгладится в моей памяти. Играть "Фру-фру" в Петербурге наряду с французским театром был большой риск для меня, но меня уверили, что это возможно и даже должно. Дирекция отпустила мне 600 рублей на туалеты, но мне пришлось приложить много своих, так как я отдавала своей портнихе, а не шила в дирекции. Роль пришлось учить заново, потому что тут был другой перевод, и хлопотать с семью платьями, для чего у меня было только два часа в день свободных. Каждый вечер я играла и репетировала от 10 часов утра до 4-х. Портниха моя жила в Знаменской гостинице на самом верху, и [я] каждый день бегала на ее лестницу для примерки или совета. Денег контора не выдавала, а надо было взять у поставщика на означенную сумму. Материи давались отвратительные и немодные, а в другом месте взять нельзя.

К спектаклю я была измучена окончательно. Моя портниха имела привычку присылать платья в последнюю минуту, но никогда не обманывала. Ввиду такого большого заказа она дала слово бросить чужую работу и привезти все до начала спектакля.

Во втором действии от начала до конца говорят о новом роскошном платье, в котором Фру-фру и выходит на одну минуту, и этим заканчивается акт. Все было принесено, исключая этого платья (самого необходимого), но я начала пиесу в полной уверенности, что оно поспеет. Первый акт кончился, и я, вбежав в уборную с вопросом "Принесли платье?", получила отрицательный ответ. Я переоделась и просила повременить антрактом, но наконец дольше тянуть было нельзя, и я пошла на сцену со смутной надеждой, что к переодеванию платье поспеет.

Я пользовалась всяким случаем взглянуть за кулисы и увидать там успокоительный знак и каждого выходящего на сцену спрашивала глазами насчет платья, но, увы, все отвечали: "Нет". Наконец, мне надо было идти переодеваться, для чего по пиесе дано 3 1/2 минуты. Около двери, в которую я уходила, было поставлено зеркало и перегородка из кулис, горничная меня ждала, я моментально сбросила лиф и услыхала: "М. Г., платья-то не принесли". Я застыла от ужаса и ничего не могла сказать. Вскоре подошел помощник режиссера Орлов, значит, мне надо сейчас выходить, а я стояла перед ним без лифа, с глазами, полными слез. Когда застегивали на мне лиф (я сама ничего не могла сделать — руки у меня отнялись), мне казалось, что меня заживо хоронят. "Вам выходить!" — крикнул Орлов, и я, опомнясь, выбежала на сцену со словами:

— Вообразите, платья-то мне не принесли!

Как я кончила акт,— не помню, но это не помешало бесчисленным вызовам, по обыкновению. Возвращаясь в уборную, я по дороге увидала что-то большое, двигающееся через толпу, и догадалась, что это несут мое платье, опоздавшее на четверть часа. Я, помня, что мне надо играть еще три действия, и самых трудных, благоразумно решила не волноваться, и портниху с платьем не пустили в уборную. Баронессу, мою подругу, играла Подобедова 2-я,[1] актриса в высшей степени холодная, думающая на сцене только о красивых поворотах своей фигуры и о своем шлейфе.

Она играла всегда, как говорится, "нарочно" и не допускала увлечения в других. После горячей сцены с мужем она должна выбегать при моем падении и поддержать меня, но я напрасно рассчитывала на ее помощь — она дотронулась только до меня своей перчаткой, и я упала навзничь, сильно закинув голову. Она даже не решилась поправить мою неловкую позу, и я почти потеряла сознание и, как оказалось потом, вытянула себе какую-то жилу.

Последний акт был для меня пыткой. После всех этих мучений меня привезли едва живую домой. На другой день спектакль пришлось отменить, а через день все газеты разбранили меня за плохое исполнение роли, что усилило, конечно, мою болезнь. Я пролежала месяц. Появился сухой, отрывистый кашель, удушье и полный упадок сил. Доктора, пользовавшие меня, предложили консультацию Боткина, и я узнала, что у меня "астма", "блуждающая почка", "печень не в порядке" и нервы окончательно расстроены, для чего "вам необходимо немедленно ехать за границу, лучше всего в Италию, в Сорренто, например", — заключил свою речь знаменитый врач.

Это было начало февраля и разгар сезона. Из-за моей болезни некоторые бенефисы откладывали, и труппа была возбуждена против меня, чему помогал Сазонов, с которым я поссорилась в начале сезона без надежды когда-либо примириться. Я знала, что он злой враг, но предпочла это его компрометантному ухаживанию.

Доктора написали свидетельство, и я подала просьбу об отпуске за границу, а также просила у дирекции денег на дорогу. Отпуск мне выдали на шесть месяцев, а денег 200 рублей. По расчету я могла доехать на них только до Вены. Это отношение ко мне дирекции крайне меня огорчило, но делать было нечего: я даже не имела права возвратить эти деньги. Пришлось занять, сделать большой долг и отправиться. Полумертвая, истерзанная нравственно больше еще, чем физически, я отправилась в далекий путь с полузнакомой мне девушкой, с искренними пожеланиями друзей и с тайным предчувствием не вернуться. Так казалось мне, да и всем.