Писарев уехал в Москву просить благословения у своей матери и после святой должен был возвратиться. Он, как и я, заметил перемену в Елене, но я постаралась успокоить его. Пришло от него одно письмо, другое. Елена не отвечала, и когда [я] стала выговаривать ей и убеждать, что так поступать нечестно, она выпалила мне целую тираду о моей собственной нечестности относительно нее и, очевидно, повторяла слова матери и дяди. Из всего этого я поняла, что я "гнусная интриганка", что я "боюсь ее" и что за Писарева я сама могу выходить, а она не намерена. "Актер! — заключила она. — В Петербурге можно найти что-нибудь получше. Тебе мало твоего замужества, ты хочешь, чтобы и я была такая же несчастная". Все это было ей наговорено, и она живо присвоила себе чужое мнение и повторяла громкие фразы как попугай. Писарев телеграфировал, писал, наконец, приехал сам, но решительного ответа не получал: она придерживала его на всякий случай, и он, должно быть, понял это, так как уехал, написав ей все, что думал о ней. Свадьба расстроилась, мать ликовала, а сестра отнеслась к этому более чем равнодушно. Она крайне возмутила меня своим поведением с Писаревым, и мы крупно поговорили, после чего часто все сидели по разным углам и убийственно молчали.
Я молила бога, чтобы они скорее уехали в Саратов, куда были приглашены на лето. В одно утро я проснулась от шума в соседней комнате и увидела Елену, одетую в новое платье, как-то особенно причесанную и надевающую новую шляпку.
Было не более десяти часов, и я удивленно спросила:
— Куда это ты собралась?
— К Федорову, просить дебюта, — ответила она ледяным тоном.
Я вскочила и, сев на кровати, смотрела на нее во все глаза, не веря своим ушам.
— Мне назначили быть у него сегодня, и на будущей неделе я дебютирую.
Я спросила как можно спокойнее:
— Ты, очевидно, рассчитываешь на успех, но все места заняты, на какое же амплуа ты думаешь быть принятой?
— На роли Савиной,— отвечала [она], и злая усмешка скривила ее губы.
— Куда же вы денете Савину? — опять спросила я.
— Тебя выгонят, как только я поступлю.
Эти слова подтвердила тут же вошедшая мать, объявив, что с моим характером и моими капризами (мое слабое здоровье и до сих пор считают капризами) дирекция долго держать меня не будет и что об этом уже говорят.
— Леночке как раз время теперь дебютировать. Она тебя за пояс заткнет, и о тебе не заплачут. Хорошо, что мы скрыли от тебя визит к Федорову, а то бы ты, наверно, помешала ей, как мешаешь во всем.
Я сидела как оглушенная громом, но, когда Елена уходила, я пришла в себя и сказала, что после высказанного ими, а главное, после поступка Елены, о котором, наверно, знает уж весь театр, я прошу не обращаться ни за чем ко мне ни в каком случае. Успех же, добываемый ею таким холодным расчетом на мою гибель, когда я, кроме добра, ей ничего не сделала и не желала, не принесет ей счастья.
Она вернулась через час (дядя возил ее) и сообщила, что ее приняли очень хорошо, но дебют отложили до будущего года. Очевидно, она была очень недовольна, но старалась это скрыть и продолжала изредка свои шпильки по моему адресу. Обвинить меня в интриге нельзя было, и они обе потерялись, не зная причины отказа.
К вечеру мать напустилась на Елену и стала обвинять дядю: "Это он все затеял. Если бы сестра тебя повезла, это было бы совсем другое. Как против сестры идти? Теперь тебя никогда не примут..." Повторилась обыденная сцена, и мне пришлось убежать из дома.
Наконец они уехали в Саратов, а я совершенно разбитая отправилась на кавказские минеральные воды, где лечилась до половины августа.
Свободное копирование
