Петербург - 3

На последних репетициях Сосновский и Полонский стали делать мне замечания, а из-за кулис доносился голос Мельниковой, говорившей своему мужу: "Она испортит всю роль. Как она холодна! Лучше пусть вымарают эту сцену. Бедный автор, он так рассчитывал. Пиеса провалится и не пройдет на казенной сцене". Автор, Антропов, был начинающий драматург, и эта пиеса ("Блуждающие огни") должна была, да и сделала ему имя. От меня, правда, много зависело, так как моя роль одна из главных. Приговор Мельниковой меня немного обескуражил, но я знала, что вся завишу от настроения и в спектакле будет совсем другое, но не могла же я уверять их в этом. Мельникова репетировала как следует, остальные тоже, одна я продолжала конфузиться и едва слышно подавала реплики.

На предпоследней репетиции около суфлерской будки уселось несколько человек публики (как потом я узнала, постоянные члены собрания). Это меня еще больше смутило. В довершение мучения один из них, Павел Иванович Рейслер (заика), тоже сделал мне замечание в сцене объяснения в любви, которая так сердила всех, а Мельникову особенно. Я не выдержала и обратилась к Сосновскому с полными слез глазами: "Будьте добры, дождитесь спектакля и не требуйте от меня "игры" на репетиции, я этого не умею. Я могу плохо сыграть, но никому не испорчу. Я уже пять лет на сцене, стало быть, не нуждаюсь, чтобы меня учили ходить по ней. Если же все так мной недовольны, то можно меня заменить другой актрисой".

Полонский испугался за бенефис и подбежал уговаривать, Сосновский стал извиняться, и я поняла, что мой монолог произвел впечатление: все убедились, что я не такая рыба, какой кажусь. Я воспользовалась этим и, поставив свои сцены по своему усмотрению, почувствовала себя совсем на своем месте в этой новой трудной и незнакомой мне роли. Я одевалась в общей уборной, и к Мельниковой приходило много знакомых, из разговоров которых я узнала, что вся "Александринка" будет смотреть нас сегодня. Все косились в мою сторону, и до моего слуха долетел шепот: "Это провинциальная? Совсем девчонка!.. Хорошо играет? Это у ней свои волосы? Не может быть". Мы с Любовью Николаевной переглядывались, слыша все это, и я продолжала одеваться, дрожа от холода и страха.

Спектакль начался. Я стояла как каменная, ожидая своего выхода. Любовь Николаевна умоляла меня нарумяниться, говоря, что я похожа на смерть, но я просила ее только оставить меня в покое. Я судорожно ухватилась за кулису (что я делаю, впрочем, и до сих пор при каждой новой роли), и если бы кто вздумал меня оттащить раньше выхода, то кусок дерева, наверно, остался бы в моей руке. Я чувствовала, как я была бледна, но знала, что тотчас после первых фраз лицо у меня загорится, и потому не брала румян, несмотря на мольбы Л. Н. Она, видя мое состояние, начала уже бранить себя за этот спектакль и уговоры, но ни за что не могла понять, что мне нужно было спокойствие, и не хотела замолчать. Когда режиссер сказал: "Вам выходить", мне казалось, что я окунаюсь в холодную воду или кипяток и что это надо сделать разом, моментально, и... забрав воздуху, я вылетела на сцену.

Я выходила с бенефициантом, его встретили аплодисментом, и хотя это было не мне, но все-таки ободрило меня (в Саратове я не выходила без этого), а главное, дало возможность немножко оправиться.

Первое действие кончается моей сценой с Полонским, и когда его вызывали, то он брал меня, но мне казалось, что это только из любезности. Любовь Николаевна уже ждала меня в уборной и сообщила, что все находят мою игру чрезвычайно жизненной, правдивой и что я очень симпатична. Начался второй акт, которого все, да и я сама, очень боялись: драматическая сцена с фразой, которую предлагали выбросить (и я чуть на это не согласилась).

К концу сцены я положительно не помнила себя, я "неслась" в монологе и очнулась при громе рукоплесканий, вызванных этой несчастной фразой, которую, по словам Мельниковой, я сказала в "совершенстве". После конца этого акта все, что могло, бросилось на сцену: меня окружили со всех сторон, представляли разных личностей и все актеры казенной сцены познакомились со мной.

Среди общего гула ясно слышалось: "талант", "дебюты", "должны принять", "прелесть", а голос Шрейера (рецензента) покрывал всех, крича: "У нас только бездарностям дорога". Нильский[1] был подле меня, и эта фраза почему-то задела его, он послал какое-то колкое слово по адресу Шрейера и обратился ко мне с вопросом, желаю ли я поступить на императорскую сцену. Я ответила, что имею контракт с Саратовом на очень выгодных условиях, каких дирекция мне не даст, а главное, навязываться дирекции не желаю: если нужно, то пусть меня пригласят. Дядя был в полном восторге и предсказывал мне фурор. Так и вышло.

К концу спектакля везде слышалось мое имя, и я уж получила приглашение сыграть еще несколько спектаклей. Это было 17 марта 1874 года.

Долго я не могла уснуть от волнения и счастья.