При упоминании о медали, данной Сосницкому, кстати припоминается В. В. Самойлов, которому в 40-летний юбилей была тоже пожалована медаль. Припоминается он потому, что на него монаршая милость произвела впечатление далеко не такое, как на Сосницкого. Иван Иванович принял подарок государя с благоговением, он был в восторге от него и часто с гордостью упоминал о «заслуженной им регалии». Самойлов же, наоборот, равнодушно ее принял и, кажется, никогда не надевал ее. Я помню, как подали медаль Сосницкому: он заплакал и поцеловал ее.
— Не даром трудился я, не даром, — радостно сказал он, — самим императором почтен и отмечен.
Присутствующей при этом Каратыгин заметил:
— За Богом — молитва, а за царем — служба не пропадает…
— Да, да… это ты верно…
Самойлову медаль поднесена была управлявшим тогда театрами бароном Кюстером перед началом юбилейного спектакля.
— Поздравляю с монаршею милостью! — сказал Кюстер.
Василий Васильевич молча взял футляр из рук директора и положил на стол.
Такое равнодушие артиста смутило барона, и он заметил Самойлову:
— Вы бы надели ее!
— Я знаю, что мне с ней делать!
Видя, что юбиляр не в духе, барон поспешил ретироваться, а Самойлов так и не дотронулся до царского подарка. Бриллиантовый значок от публики он носил постоянно, этой же медали я никогда на нем не видывал…
Василий Васильевич вообще был груб и заносчив. Даже шутки и остроты его всегда отзывались дерзостью, глубоко оскорблявшей того, на кого они направлялись. Его манера обращения со всеми была важная и гордая, он постоянно держал себя неприступным и ни к кому из закулисных товарищей не питал особенной приязни: для него все одинаково были ничтожны и недостойны его внимания. Такое страшное самолюбие и такое громадное почтете к самому себе развила в нем чрезмерная похвала публики. Разумеется, не на всех так действуют успехи, но для таких, как Самойлов, эгоистичных и до болезненности самомнящих, они являются положительным злом, коверкающим нравы окружающей среды и разрушающим добрые товарищеские отношения целой корпорации…
Вот образцы острот Василия Васильевича.
Капельмейстер Александринского театра Виктор Матвеевич Кажинский в каком-то жарком разговоре с Самойловым сказал:
— Клянусь тебе честью!
— Чем ты мне клянешься? — насмешливо переспросил Василий Васильевич.
— Честью.
— Да разве у вас, поляков, есть честь?
Кажинский вспыхнул:
— Даже больше, больше чем следует есть: порасчесть, так на вас, русских, хватить…
— Как же честь у вас, по-польски, зовется?
— Гонор.
— Ну, вот тебе и доказательство. Гонор — слово латинское, самобытного же польского слова вы не имеете… «Честь» у вас чужая, а своей собственной нет…
Режиссер Куликов, выходя как-то с репетиции вместе с Самойловым, с которым одно время он был в сильно натянутых отношениях, обратил внимание на «собственный» экипаж, стоявший вместе с казенными каретами.
— Чей это?— обратился Николай Иванович к капельдинеру.
— Господина Самойлова, — ответил тот.
— Вот как! Лошадок завели! — иронически сквозь зубы процедил Куликов.
— Да-с, мой! — задорно отозвался Василий Васильевич, до слуха которого долетели слова режиссера. — А вам что за дело?
— Так, кстати… Как будто вам не к лицу в собственных экипажах разъезжать.
— Значит, так же как и вам не к лицу свободно разгуливать.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что вам не к лицу ходить без кандалов.
Вскоре после своей отставки, Василий Васильевич встретился в клубе художников с актером N., который в некоторых ролях пытался заменить его, но, разумеется, безуспешно.
— Как живете? — спросил Самойлов.
— Грустим, — ответил N.
— Что так?
— Ваша отставка произвела на всех нас удручающее впечатление.
— Ну? Будто бы?
— Честное слово! Вся сцена по вас грустить…
— Ах, передайте сцене, что я тоже грущу за нее, потому что на ней остались вы!
Самойлов почему-то терпеть не мог литераторов. Один только недавно умерший Дм. Дм. Минаев пользовался его симпатией.
— Ну, этот еще ничего! — говорил про него Василий Васильевич. — Это человек большого ума и дарования, кроме того, я люблю его за хороший нрав, а остальные все ничтожные люди…
Когда его просили принять участие в вечере, устраиваемом в пользу «литературного фонда», он раскричался:
— Ни за что! Чтобы я стал участвовать для этих разбойников, — никогда!… Лучше и не просите, пальцем не пошевельну для литературных людишек… Видеть не могу я этих писак противных…
В силу чего Самойлов питал такую ненависть к представителям литературы, — решить довольно трудно. Во все время его сценической деятельности писатели были самыми искренними его поклонниками, газеты и журналы постоянно отзывались о нем с энтузиазмом, драматурги подлаживались под его тон и делали в своих пьесах угодные ему роли, — все это, по-видимому, должно было бы служить прочным фундаментом дружбы его с литераторами, между тем, он ненавидел их всей душой. Что бы это значило, для меня осталось тайной…
Свободное копирование
