1895

 -342-

Александр
 

2--3 января 1895, ночь, Петербург

Да и дурак же ты, Антоша! Удивляюсь, чему тебя в университете учили! Даром за тебя только деньги бросили. Я тебе пишу одно, а ты понимаешь другое. Относительно "Русских Ведомостей" я -- кроме (Чоховское "кроме"). До Василевского мне дела нет и на его работу в газете я не посягаю. Я предлагаю, как опытный репортер, доставлять в газету с курьерским поездом не обозрения или статьи какие-нибудь, а репортерские заметки о событиях в Питере за текущий день. Другими словами, я предлагаю то, что часто московские газеты принуждены вырезывать из петербургских. Цум бейшпиль {Например (нем.).}: пожар горить, Аморети без штанов бежить; выгорело пол-Питера; в Попечительстве о слепых Иуда повесился; под Питером случилось крушение поезда и раздавило Победоносцева; Боборыкин прочел публичную лекцию; физиолог Павлов открыл новую догму о пищеварении и т.д. В этих заметках может быть и важное, и пустое, а главное -- каждая заметка самостоятельна и без связи с предыдущей и последующей. У меня, например, будут все сведения о суде чести над бывшим министром Кривошеиным под председательством сенатора Таганцева. И много другого добра набегает. Наши репортеры строчат в "Московские ведомости" и "Московский листок". Отчего же бы и мне не сообщать в "Русские ведомости" о таких вещах, которые могут быть интересны и которых, кроме меня, никто другой сообщить не может? Я это предлагаю, а ты рассказы загнул и о протекции заговорил. Никакой протекции тут не может быть уже потому, что это -- дело такое, что работника по работе видно. Гожусь -- хорошо, не гожусь -- не надо. Побеспокоил я тебя, умного дурака, только затем, чтобы ты сказал мимоходом в редакции, что у меня есть папаша, которому снится Вельзевул, и что добрый господин Суворин считает меня человеком для редакционного дела полезным. Вот и все. Если в этом направлении ты можешь оказать услугу, то валяй, а если это неудобно, то и не беспокойся. А все-таки я удивляюсь, чему тебя в университете учили!

Условимся раз навсегда, дружелюбно и к обоюдному согласию: если я когда-либо обращаюсь к тебе с просьбою, не смотри на это как на посягательство на твою протекцию. У меня этого и в уме нет. К тому же и слова "протекция" я не выношу, и значения его терпеть не могу. Такое же отвращение к протекции питаю, как к луку, которого не беру в рот.

Если ты хочешь выкинуть сигары в нужник, то смотри, как бы потом тебе не пришлось их обратно вытаскивать и в мокром виде в рот брать. Эти сигары тебе моя Наталья послала и купила их на собственные средства из тех карманных денег, которые ей отпускаю я, чтобы она ко мне не лезла. Своих я ей дал только 5 целковых, а остальные (не знаю, сколько) она по собственной воле докладывала...

Где Иван? Посылал я ему письма и деньги, жду ответов и, конечно, не получаю. Написали из Одессы, что мне уже высланы деньги на имя Ивана, а от Ивана -- ни слова. Не уехал ли он на зимние каникулы из Москвы? На его же имя послал я деньги и на поездку матери ко мне. Торопи мать, чтобы ехала ко мне. Мы ее ждем. В феврале ее приезд будет уже не так для нас и для нее удобен (пост, а мы -- скоромники).

Новый год встретил у Суворина. Преподлая была встреча. Анна Ивановна напилась до безобразия и выкинула несколько крупных неловкостей и, наконец, дошла до того, что почти публично показала Маслову ногу, подняв платье выше колена и приглашая полюбоваться красотою не то чулка, не то ноги. Даже мне это показалось гадко. Далматов тоже натрескался до того, что, провозглашая тост за здоровье старика, пожелал ему умереть и поскорее стяжать бессмертие. Один Горбунов вывозил всю компанию и весь вечер своими рассказами. Шампанского было выпито более пяти дюжин, но весело не было. Все точно барщину отбывали. Я не пил ровно ничего, ибо с самого приезда от тебя, дабы не повторять рвотной мухи, я воздерживаюсь серьезно и страха ради за жизнь не пью абсолютно. Не знаю только, долго ли протяну это целомудрие. Работаю много, весел, здоров и уже 150 руб. положил в сберегательную кассу. Питаю надежду, что к концу января положу и еще.

Передай сестре, что маленькую оттоманку в Питере найти трудно и надо заказывать нарочито. На заказ сия музыка без обивки, вчерне, может быть сделана за 20 руб. Говорили мне это в небельных магазинах. Не найдет ли более удобным для себя сестра поступить так: я ей вышлю эти деньги, а она пусть себе закажет оттоманку в Москве по своему вкусу и желаемому размеру. Это будет удобнее в том еще отношении, что пред отвратится ни к чему не нужная перевозка громоздкой и хрупкой вещи из Питера в Москву. Деньги же в дороге не поломаются. Спроси ее, не согласится ли она на эту комбинацию?

Требуемые адреса, отечества и прочее -- узнаю и сообщу.

Будь неблагомыслен и сообщи мне свой адрес в Москве, когда туда прибудешь. Не ровен час что-нибудь написать придется. Адрес твой я буду от всех хранить в тайне.

Написал Суворин в "Новом времени" недавно два "Маленьких письма" о доброте; в них он взывал к миру, прося его любить ближнего. Если не читал этих писем,-- прочти. Результат получился плачевный. Посыпались просительнее письма, которые начинаются так: "Прочитамши вашу доброту", "С удовольствием встретив в печати Ваше слово о доброте..." и т.д. Все письма кончаются просьбой о деньгах. На самый канун Нового года получилось с какой-то окраины письмо от какого-то инженера. Ссылаясь на "доброту в газете", просит Суворина выслать ему 13 тысяч, ибо растратил казенные деньги и намерен, в случае отказа, пустить себе пулю в лоб. Старику это письмо отравило встречу Нового года.

Не приезжал к тебе Тихонов, о котором я уведомлял тебя открытым письмом? Ясинский не был у тебя? Я ему писал на Черную речку, вскоре по возвращении от тебя.

Пока -- будь здоров. Поздно. Пойду спать. Что-то поясницу ломит.

Кстати. Спасибо за то, что заплатил француженке на станции за мой с ней coitus за буфетом. Получи эти деньги полностью от Ивана из денег, присланных ему из Одессы. Ихние родители за усе заплотють.

На вечере у Суворина под Новый год был и певец Чернов (Эйнгорн). С ним никто не сказал ни слова, и он никому не сказал ни слова. Выпил шампанского, поужинал и уехал. Спрашивается, зачем его звали?

В заключение вопрос. На этих днях я оканчиваю один рассказ. Навеян он мне рассказами няни Александровны, которая тебя и Мишу (не помню) нянчила. Мне хотелось бы, чтобы ты его прочел до печати. Будь штанами, разреши затруднить и утрудить тебя этим. Куда тебе его прислать? Он короток. А мне твое мнение важно, ибо я случайно вспомнил целую серию нянькиных рассказов, и если первый мне удастся, то я буду продолжать в том же духе дальше. Понял?

Да и свинья же ты, ей-богу!

Худеков-fils, увидя меня, ткнул пальцем в "Русские ведомости" и сказал:

-- А вот нашел же ваш братец время написать рождественский рассказ в "Русские Ведомости"! А нам ничего не дал. Недурной, очень недурной рассказ!

Сказал он это таким тоном, как будто бы я был виноват в этом. Протопопов (знаешь ты его?) тотчас же спросил:

-- А сколько ваш брат там получает за строчку? Я сказал:

-- 40 копеек.

В "Северном вестнике" черт знает что со мною делает: третий год держит две мои большие вещи -- и не печатает, и назад не отдает. Никак не могу Альбова за хвост поймать. Да и ловить, кажется, нет смысла: будет все один и тот же ответ: "Напечатает непременно, вещи бесспорно прекрасные, но у нас No составляется сообразно с экономическими требованиями нашего кармана".

Хоть бы ты оказал мне на этот раз "протекцию", чтобы хоть возвратили мне мои вещи. Давно бы я их уже в деньги обратил. Поступают, как собаки на сене.

3.1.95

Наутро многое изменилось. Получил 2 письма от Ивана. Все мои сетования прекратились. Твои сигары -- пишет -- все еще лежат у него. Мучается с чадом. Деньги из Одессы получены. Получи, стало быть, и ты свой долг:

Адр. г-жи Авиловой[1] -- СПб. Николаевская, 50.

Секретарь "Северного вестника" -- Ham. Викторовна.

Ты -- Еже-како! Уд, показавый сопряжением!

Худеков-fils, прочитав последние строки твоего письма (моими устами и очами), немедленно распорядился выслать тебе газету в Лопасню.

Благодари.

На съезде (международном) плодоводства honoris causa {Чести ради, за ученые заслуги (лат.).} председательствовал древний старик, академик Овсянников. Сидя среди иноплеменных -- французов, немцев, венгерцев, итальянцев, голландцев и даже персюков, ни на каком в России языке, кроме французского, не говорящих,-- и желая закрыть заседание, по простоте сердечной заявил по-русски: "Больше ничего не будет!.."

Написав это письмо и попросив, чтобы ты торопил мать поскорее ехать ко мне, и я заканчиваю фразой: "Больше ничего тебе от меня не будет! Будет -- и этого".

Твой Гусев.