-329-

Александр

9 февраля 1894, Петербург

[Повреждено] Антошечька!

Как поживаете? Что поделываете? Как Ваше здоровье? Отчего не пишете? Впрочем, этого вопроса я не имею права задавать тебе, ибо и сам пишу не особенно часто.

Не написал бы, пожалуй, и этого письма, если бы не случилась необходимость в некотором роде оправдаться в чужой вине.

В моем высокоталантливом фельетоне (No 6448)[1] я упомянул твое имя и похвалил тебя. Вышло немножко неловко, что братец прославляет братца, но я в этом не виноват. Виноват старик Суворин. Первоначально я подписал фельетоны псевдонимом А.Седой и как таковой мог говорить о тебе как о беллетристе. Старик взял и подписал неожиданно для меня мое имя и переделал соответственные строки. Вышло неловко. Прочесть и вовремя исправить в полосе я не мог, потому что, во-первых, не подозревал такого фортеля, а во-вторых, не было времени даже заглянуть в полосу: в эту ночь я до 2-х часов писал в редакции университетский акт. Очень рад, что возвеличил тебя, но чувствую, что ты меня за это не похвалишь. Чтобы доказать свою невинность, посылаю первоначальный текст и прошу при случае возвратить мне его на случай, если я соберусь от имени "А.Седого" выпустить отдельное издание.

Как поживает Ваш папаша? Что поделывает милая мамаша? Чем занимается дорогой Миша и драгоценная сестрица Маша? Скажи им, душенька, что я за них часто вспоминаю и люблю их, хотя в нас забор еще и не упал... ("В нас упал забор"... Письмо дяди Митрофана.)

Будешь ли ты говеть, душенька, в предстоящем Великом посту? Если будешь, то напиши, у какого священника будешь исповедываться. Это для меня важно знать, потому что в нас папаша религиозный.

Узнал новое слово: на днях у моей няньки были в гостях два ее племянника. Один из них упрекал другого в недостатке "енегрии" (энергии).

В "Новом времени" в царствован [повреждено] христианам в царствование злочестивого [повреждено] он меня и не скрывает этого. С грустью [повреждено] ка вижу, что надо будет удирать. Рано или поздно он меня вытеснит. Он уже этим и похваляется. Фельетон мой испортил мне много крови. Старик его похвалил, а Дофину он не понравился. Дофин стоял за то, чтобы разобрать его. Старик настоял на том, чтобы поместить. Вышли у них междоусобные разговоры... Папенька победил, сынок потерпел поражение и никогда мне этого поражения не простит. Это -- как Бог свят. Это мне говорят все товарищи, с которыми Дофин беседовал во время моего отсутствия. Одним словом, выходит жидовский мотив под цимбалы: "Феркаче ди гуйзен, лейф агейм" (Заверни штаны и беги домой).

Вопрос и просьба. Не пожалей марки и ответь на сие.

Материал я вывез из Бурашевской колонии богатый: тут и история, и психология, и невропатия, и философия, и политическая экономия, и статистика, и питание, и все науки, кроме прочих других. Что если бы я засел за серьезную, основательную и добросовестную работу, на манер вроде очерка,-- напечатала бы у меня сей очерк "Русская мысль"? Как вы об этом думаете, молдой чеаэк? Вы к этой "Мысли" ближе. Вопрошаю же потому, что не хочется ухлопывать труд, время и мозух на рукопись, которую потом девать некуда будет. Ты же с брожением умов в "P.M." знаком. Ergo, вопрос имеет некоторый смысл. Что я пишу вообще хорошо и даже очень хорошо -- это тебе может подтвердить дядя Митрофан. Премного обяжешь, если ответишь. Один беллетрический рассказ на эту тему я сдал уже в "Северный вестник", но там он появится в будущем столетии. Мой первый рассказ лежит там уже около полутора года в ожидании возмущения воды.

В этом отношении могу смело применить к себе четверостишие:

Судьбою не был я балуем.

И о себе сказал бы я:

Судьба меня снабдила хуем,

Не давши больше ни хуя.

Пожелав Вам и прочее, честь имею пребыть к Вам благосклонный брат Ваш

А.Чехов.

У меня на лбу вскочил прыщ, и жена тебе кланяется и родителям.