-315-

Александр
 

Сентября 17 дня 1893, Петербург

Редактор журнала "Слепец", Невский 132.

Друже, Алтоша!

Надеюсь, что ты от одного вида заголовка придешь в жизнерадостное состояние. Не у всякого бывает брат-редактор. Это дается свыше. Молись Богу, душенька!.. А наипаче молись за Лейкина: у него заголовок еще почище моего, и он его тычет в нос в каждом письме.

Кабы крылья да сила -- прилетел бы я к тебе в Мелихово -- Бздеево тож. О многом надо бы поговорить. Прежде всего заговорил бы я с тобой о Жителе. Твое мнение о нем пусть так и будет, но я его понимаю несколько иначе. Он больной, бесповоротно больной человек. Его и судить нельзя как человека нормального. Прошлое его -- дело былое, да оно к делу и не относится. А настоящее -- сплошной ряд ошибок, болезненных, скверных и необдуманных. Его надо жалеть, как ты, врач, жалеешь больного на койке. На мой взгляд, это скелет. Возьми и взвесь хотя бы письмо к Суворину. Нужно быть кандидатом в кубе на дом сумасшедших, чтобы написать ту ерунду, которую он написал. Наша ходячая сплетня Федоров рассказывает, будто он написал, что вся редакция состоит только из двух категорий -- дураков и подлецов. Очень возможно, что он написал это. Может быть верно и то, что он и тебя ругнул и что и мне досталось?! Но уже это прямо показывает, что человек сам себе подписал приговор. Удивился я, по совести говоря, твоему предостережению. Охота тебе была писать его. У тебя есть мозг в голове, и у меня тоже есть немножко. Слава Богу, мы не дети и оценку человеку сделать можем. Поставь на нем крест, как над больным человеком, и забудь о нем. Он, вероятно, еще долго будет преследовать Суворина письмами, и старик будет волноваться и страдать. Ведь ты умеешь объективно смотреть на больного. Смотри и на Жителя так же. Ты ведь в миллионы раз выше его. Он хороший человек, но разбитая жизнь делает из него вонючую, разлагающуюся тряпку. Буренин, по-твоему, лучше? По-моему, хуже.

По приезде в Питер советую тебе остановиться на первые сутки в гостинице (а может, у меня?). Затем я тебе отыщу комнату в семье во втором этаже на Невском с платою 20--25 р. в месяц. Этого добра много. Дадут тебе отдельный, независимый ключ от двери, самовары и -- будь ты проклят. Coitus оплачивается отдельно. Пробовал сам, да денег не было. Ушел с позором. Надеюсь, с тобой этого не случится. Во всяком случае я тебя вывезу: заплачу за тебя в случае несостоятельности.

Как поживают Иваны?[1] Получил я от них письмо 30-го августа и ответил немедленно, а что -- Бог меня убей не помню. Я был именинник. Остальное тебе понятно. Они, т.е. эти самые Иваны, обратились с лаской, а я им ответил какой-то чепухою. Походатайствуй, буде что.

Семья здорова и любит тебя, душенька. Читай акафист пророку Илии. Тоське по требованию школьного начальства вчера привили оспу. Блажен и рад.

Настасья Александровна Пушкарева будет скоро родить. Не хочешь ли, велю тебе младенца подкинуть? Ей его девать некуда.

Не удивись, между прочим, если узнаешь, что я ушел из "Нового времени". Старика, нашей вдохновлявшей нас силы, нет. Нет в старой машине ни смысла, ни порядка. Кругом одна позорная трусость: Маслов боится всего, безлично, вообще и не отдавая себе отчета в страхе. Буренину -- все равно, хоть весь номер напечатай вверх ногами. Гей самого себя боится. Некому читать, некому заправлять делом. Регрессируем такими широкими шагами, что удивляешься только, откуда прыть берется. Дофин занят агрикультурою в Симбирской, кажется, губернии. "Нетути начальства" -- хоть волком вой. И бредет бедная, несчастная газета без кормила и без ветрил.

Меня ты знаешь и знаешь, что если я написал эти строки, так только потому, что ты единственный человек, с которым я откровенен. Ты поймешь ту горечь, которая теперь гложет мою душу. Не хватает у меня силы переживать сознательно падение лучшей в России газеты. Все это сознают: у Гея нос обострился, у Буренина похоронное рыло, у Маслова нерешительные движения, а Федоров хлопочет о пенсии. За столами работают или подхалимы, или клопы -- креатура, созданная Алешей.

Впрочем, что тебя бередить: у тебя, верно, есть и свои заботы. Вырвалось это наболевшее признание потому, что котел взорвало и тяготение к "мозуху" сказывается невольно. Я не виноват, что у тебя есть мозух и сердце.

Твой Гусиных.