-302-

Александр
 

31 марта 1893, Петербург

Департаментский Братт мой!

Приими поздравление с праздниками, сядь за стол и напиши мне уведомление о том, получил ли ты паспорт, высланный мною тебе заказным в Серпухов? В этом же конверте вложен был и аттестат твой от земства.

Здрав ли ты, благополучен ли? Какова у тебя весна в смысле воздухов благорастворения? Прилетели ли скворцы? Стаял ли снег? Повеяло ли теплом? Все это меня зело интересует, как несчастного, обреченного переживать грязную питерскую весну. Скверна она у нас, будь она проклята. Тянет куда-нибудь за пределы душного города просто с целью поглубже вдохнуть легкими свежего воздуха. Ездил на днях по Николаевской дороге недалеко, нанимать дачу. Что за воздух, что за благодать! Невольно подумалось, как должно быть хорошо теперь у тебя в Мелихове?! Ты -- цасливай, Антоса, зацем, диревиня имеесь! Хорошо иметь свою алву и свой свежий воздух!

В нас все благополучно. Все ждал от тебя ответа на свой запрос в последнем моем письме о том, сколько приблизительно надо иметь в запасе денег, чтобы скромно съездить в Чикаго? Ты не отвечал, а я, поджидая твоей цидулы, сам не писал тебе. Теперь ответ этот меня уже не интересует. Комбинация моя расстроилась.

В редакции у нас идет страшная сволочность и скандал следует за скандалом. Мы уже на улице стали притчей во языцех. Дофин начинает сбавлять сотрудникам с казенного пятачка по копеечке и унижается до торга, как за репу. Между Федоровым и Дофином произошел разлад, и Федоров ждет отставки. Приехала какая-то новая иностранная труппа, и на первое представление в качестве рецензента отправился в редакционное кресло Петерсен. Федоров имеет привычку отдавать все редакционные билеты своей любовнице. Так он поступил и теперь. После первого акта эта любовница со скандалом выгнала полковника Петерсена с кресла, предъявив билет. В театре были на этот раз великие князья. Вышел скандал в театре, а на другой день и у нас в редакции.

На сотрудников Дофин смотрит, как на грабителей. Голицын уже вылетел; Гольдштейн держится на волоске. Дела Чермана плохи -- не прочен на месте. Я еще держусь, но и мне сообщено стороною, что после твоего письма старику ни один Чехов терпим в редакции быть не может. Верю я этому охотно. Дофин зачеркивает и разбирает мои статьи и заметки ужасно. Рассказов моих также печатать не желает. Я не знаю содержания твоего письма старику Суворину, но знаю его последствия. Михаил Алексеевич и Дофин[1] -- оба вместе упрекают тебя в самой черной неблагодарности. Ты-де всем, от первой нитки до последней, от денег и до славы обязан старику. Без него ты был бы нулем. Ты же в знак благодарности суешь свой нос в семейные дела и восстановляешь его против детей. Об этом у нас говорят в редакции громко, даже в моем присутствии. Почетом и доверием у Дофина пользуется г.Снесарев и страшно наушничает ему. Дофин унижается до того, что слушает его сплетни. Снесарева в глаза называют сплетником; он же только облизывается там, где я побил бы морду. Гей съежился и почти ни во что не вмешивается. Ни до чего ему дела нет. Без разрешения Дофина не делает ничего по газете. Буренин не имеет уже права посылать в типографию беллетристику, а сначала передает ее Дофину на благоусмотрение.

Я лично не чувствую себя достаточно твердо на своем месте в нашей редакции и не обманываю себя. Рано или поздно, если я не догадаюсь уйти сам, предложат удалиться. С Дофином я не ссорился и ни в какие конфликты не входил, но отношения наши более чем холодны. Он видит во мне (почему?) противника и хулителя всех его реформ. В общей беседе игнорирует меня и старается не говорить со мною, особенно после своей поездки в Москву. Меня это нисколько не волнует. Если оставить в стороне мою беллетристику как кусок хлеба, то как добросовестный и дельный репортер я пользуюсь таким доверием в других редакциях, что, буде уйду из "Нового времени", то в убытке не буду. Стесняет меня только мой долг в контору. Скажут: задолжал, мерзавец, и ушел, чтобы не платить.

Вот и все почти новости, достаточно, впрочем, профильтрованные. На деле в них гораздо более грязи.

Мои все здровы. Тебе кланяются.

Я сижу теперь и упорно пишу рассказы. Хорошего написал пока мало, но, может быть, что-нибудь сносное и выйдет со временем из всей массы написанного. В общем я очень покоен, чего и тебе желаю.

Превратись в подштанники и напиши мне. Поклонись от меня, душенька, своим папаше и мамаше, братцам и сестрице.

Будь здоров. Когда едешь в Чикагу?

Твой Гусев.