-290-

Александр
 

27 октября 1892, Петербург

Frater Agricola {Брат землевладелец! (лат.).}.

Получил я от тебя краткое письмо на розовой бумаге, прочел его с удовольствием и -- должен покаяться -- преисполнился зависти. Идут годы, уносят с собой и здоровье, и способность зарабатывать, и все заработанное, и издохнешь без своего утла. Завидую тебе; beati possidentes {Счастливы владеющие (лат.).}.

Хотя ты и не пишешь ничего о своем здоровье, но по тону твоей розовой хартии я уразумел, что ты здравствуешь, чему я очень рад и нисколько не завидую. Завидую, впрочем, тому, что у тебя за столом подается жареная утка и грибы. И то и другое я люблю, но в Питере и то и другое дорого. Мои тоже все здоровы. Я -- не совсем: сердце не в порядке и колотится, как оглашенное, когда я даже черепашьим шагом всползаю на лестницу. Рад я, что фатеру у меня понравилось. Теперь за матерью очередь. Жду ее. Фатер -- восхитителен. Старуха-Гагара в него влюблена, хотя он и обижал ее луком. Дело доходило до смешного. Луковицу, которая варится в супе, съедала обыкновенно Гагара. Приехал батька и возжелал тоже есть эту луковицу. Стали класть ему ее на тарелку, как гостю, в ожидании, что он рыцарски поделится со старухой. Но ожидания не только не сбылись, но вышло даже нечто противоположное. Отче наш уписывал это противное зелье сам даже в тех случаях, когда я ему напоминал, что и старуха любит лук и алчно на него смотрит. Но как только я произносил это напоминание, фатер тотчас же приходил в восторг от служения епископа Антония или начинал воодушевленно повествовать о певчих. Когда луковица исчезала, он, осклабляясь, обращался невинно к старухе и заявлял: "Ах, а вам я луковицы и забыл дать..."

Курьезнее всего то, что это с фотографической точностью повторялось ежедневно. Старики -- что дети. Чтобы помирить их, жена стала делить луковицу пополам ранее раздачи. Особенно понравилось отцу, что он едет на курьерском поезде и то, что я перестал пить. Поразил он меня своей неутомимостью: я не мог бы столько выстоять в разных церквах, сколько он. В общем, мы друг другу не мешали, хотя подчас наши философии и не сходились: иногда у него мухи воздух очищали. Во всяком случае архиереями Питера он остался доволен менее, нежели московскими. Богомыслием он у меня не занимался: некогда было. Все бегал по церквам.

Дал я ему поручение, в котором помози мне и ты. Просил я его вынюхать где-нибудь недалече от твоей Телиховщины кусочек земли для меня. Идеал мой -- десятин 5--10, не более, и изба, возведенная мною по моему плану. Деньги копить я уже начал, а план мне создал товарищ по гимназии архитектор Майер. Если отцу удастся осуществить мое желание -- купить клочек terrae с рассрочкою, если он дорог, или без рассрочки, если он дешев, то я с весны и приступил бы к возведению стен. Не дашь ли ты мне клочка где-нибудь подальше от себя? За деньги, конечно. Мне все равно -- тебе ли платить или гоголевской Коробочке. Если бы ты мне урезал кусочек с 2--3 деревьями леса и с естественным скатом для будущего пруда, то лучше я ничего не желал бы. Ты настаиваешь упорно на том, что земля должна быть усадебная непременно, а я держусь мнения, что специально такой земли Deus не творил, а человек сам ее сделал. Почему бы и мне не сделать этого из пустыря лет в 5--6 не спеша? Что ты скажешь на это?

Я бы знал по крайней мере, для чего и из-за чего работать, пока есть силы, и все-таки после своего жалкого существования оставил бы своему племени что-нибудь.

Я далек от мысли навязываться к тебе в соседи и стремиться к "сближению". Мне все равно -- хоть в Австралии, но дело в том, что я сижу в Питере, а ты уже на земле, тебе твоя округа виднее, и мне с тобою ладить легче будет.

Я даже, чтобы убедить тебя в этом, готов высылать тебе на руки ежемесячно свои сбережения, а ты мне купи, что знаешь и как знаешь, и где знаешь. Мне -- это все равно. Разъезжать за поисками я не могу. Это значило бы тратиться вдвойне: и деньги тратить, и время заработков упускать.

Мои планы, мысли и стремления еще бесформенны, но осуществить их я сильно желаю, поэтому и впутываю тебя. Деньги потихоньку-помаленьку я прикопить могу: за этим дело не станет. А в какую форму все это выльется -- дело будущего.

Это у меня лежит на душе. Половина моя тоже прониклась на эту же тему этим же духом и тоже сузила свои потребности. Ergo -- agriculturus его ... in vita aeterna {Следовательно, землевладельцем буду в вечной жизни (лат.).}, вероятно...

По редакции у нас тихо. Суворин fils вручил мне фотографический аппарат и произвел в лейб-фотографы "Нового времени". Начал я работать в "Историческом вестнике". Редактирую "Слепец"[1] и много работаю. Больше о себе сказать нечего. Стареюсь и дряхлею. Выпитое в юности сказывается в старости.

Пока -- будь здоров. Теперь нощь на 27-е. Пойду спать -- устал.

Твой А.Чехов.

С Загуляевым вопроса о твоей несостоятельности по отношению к Литературному обществу мы не поднимаем. Поклоны всем. Приедешь ли зимою в Питер?

Будь добр -- пиши. Хоть ругань, хоть о курах и старых портянках, но пиши.

Утро. Уснух, спах, восстах, не выспахся и хожу, как дурень с мутной головой. Я -- один: жена ушла на рынок с Флаконом, старуха -- в церковь, прислуга послана с конвертом в редакцию, Колька -- в школе, нянька с Мишкой спят. Купил я себе вчера новую войлочную шапку, которая оказалась вдвое больше моей головы после того, как я остригся.

В редакции -- скандал. Суворин, Маслов, Житель, Федоров и еще мнози, а также и редакторы других газет получили одновременно анонимные письма, писанные рукою, но печатными, ломанными буквами. В письмах этих автор укоряет Федорова и Дьякова во взяточничестве и других некрасивых вещах. Худеков по этому поводу напечатал в "Петербургской газете" о пакостности анонимных писем. Стали наводить домашнее следствие. Потревожили присяжного эксперта-каллиграфа, и почерк оказался принадлежащим святейшему и тишайшему автору "Старой Москвы" М.И.Пыляеву -- общему другу и приятелю. Что будет дальше -- не ведаю, но обиженные что-то хотят предпринять. Пока обсуждается только мордобитие из-за угла.