-258-

Александр
 

7 июня 1891, Парголово

Здравствуй, Антоша!

Если ты из этого письма не почерпнешь ничего для себя нравоучительного, то будешь виноват сам. Если ты гейним, то умей понюхать из пустой табакерки и прочесть смысл там, где его нет.

Посылаю мои фотографические работы. Одну из карточек передай Семашко с пророчеством, что негатив цел и, стало быть, по первому его требованию могут быть воспроизведены оттиски в любом количестве; второй экземпляр возьми себе, как свидетельство того, что хотя я и выше тебя по таланту, но некоторое почтение тебе все-таки оказываю. Третью карточку отдай сестре как художнику. Я посылаю эти произведения не наклеенными на картон для того, чтобы тратить поменьше на пересылку. Буде захотите наклеить сами, то рецепт прост. Взять зеркальное или оконное стекло, чисто вымыть, вычистить тальком (10 коп. фунт в любой москательной лавке, а иногда и в аптекарских магазинах). При помощи ваты вытереть порошком этого талька все подозреваемые на стекле жирные пятна и тальк удалить чистым носовым платком без соплей. Затем присланные карточки положить в воду, наиболее бедную солями, подержать минут десять, пока разбухнет верхний слой желатины, и прямо из воды, не давая ей стекать, наложить Семашку лицом прямо на стекло. Если появятся пузырьки воздуха -- прогнать их осторожно, проводя пальцем по изнанке. Лишнюю воду снять полотенцем. Когда слегка подсохнет, намазать крахмалом, наложить на крахмал картон, придавить часа на 2 тяжестью и успокоиться. Когда поспеет -- отстанет само собою и получится карточка на картонке. Насильственно отдирать не следует. Прилагаю и экспромт к карточке. Посвящаю его целиком Семашке:

Среди болотистой природы,

Где из пруда торчит бурьян,

Где страшной гнилью пахнут воды,

Стоит Семашко Мариан.

Он заложил за спину руку;

За ним шумит сосна и ель,

И понял он тоску и скуку,

Что нагоняет вьолончель...

Это ему в отместку за то, что он на Луке выматывал из меня душу своими экзерцициями, от которых даже раки "крылись в глубинах" и не шли на мясо.

По редакции никаких намеков на мировые перевороты не произошло. Генерал приехал от тебя с зубною болью и со мною не говорил. За последние 6--7 месяцев он как-то игнорирует меня, или это, может быть, мне подсказывает моя мнительность. Поздоровается -- и ни слова. Помнешься на месте и ретируешься назад. Коломнин, наоборот, благоволит. Буренин уехал за границу, Суворин-fils -- в Самару на кумыс. Гольдштейну дали 100 руб. на поездку на каменноугольный бассейн для изучения угольного дела. Гей по-прежнему проводит ночи над выпуском номеров газеты. Маслов слоняется с думою на челе, и, к его досаде, никто не умеет прочесть этой думы. Федоров -- за границей. Уехал с тем, чтобы возвратиться назад, когда истратится последний франк. На его месте сидит "С того берега" Булгаков[1] и глупит, как только может глупить калиф на час. А он себя воображает калифом. С нашими дисциплинированными лакеями говорит чуть ли не в неопределенном наклонении (подать, принять, а 1а Гаврилов). Лакеи за спиною смеются, и калифа становится жаль просто как человека. Петерсен кипятится по поводу разных отвлеченных вопросов. Громит и редакцию, и мир и после извержения громов спокойно надевает шпагу и уезжает домой. Последствий никаких не получается.

Старик в редакцию не вмешивается: появляется, как мельхиор на один монумент. Без его вдохновляющего участия вся разноплеменная орда начинает понемногу расползаться, и само дело, видимо, развихливается. "Нетути над нами начальства",-- как писал когда-то Игрек. Все, что при царстве старика, при его непосредственном управлении вело себя в струне и достойно, теперь оказалось ничтожность. У всех пропала охота к работе. Газета комкается и составляется кое-как, на авось. Пишу я это потому, что тошно глядеть на все это, и потому, что в глазах Коломнина мне удалось уловить то же самое чувство. Он молчалив, но глаза его говорят много. Да и в самой атмосфере висит что-то такое, чего доказать нельзя, но что чувствуется, как спертое электричество перед грозою. У газеты отнята душа. Издали править труднее, чем из-за зеркальной двери, отделявшей от Суворина прежнюю редакцию. Теперь отделяет только потолок, но на нем постепенно нарастают целые слои, делающие его толще. Вообще что-то творится такое, что можно видеть в расшатывающемся паровике, где поршни и шатуны начинают пошаливать и ковылять в непоказанные по формуле стороны. Очень умно сделаешь, если сочтешь все это измышлениями моей способности преувеличивать, но я в настоящее время так мыслю, так думаю и под крестным целованием подтвержу это.

Теперь о тебе и о себе. О том, как ты живешь и как чувствует себя Отче наш на свободе,-- написать дело твое. Сроков тебе указывать нечего. Не имеешь ли сведений о могиле Николая? Сообщи податному и педагогическому братьям, чтобы они прислали мне (если захотят, конечно) по письму или же по чистому листу бумаги с маркой. Этим они поставят меня в нравственное обязательство написать каждому из них отдельно. Так я никогда не соберусь. У меня либо письма чистосердечно выливаются ушатами, либо житейское море заедает так, что сам себя надуваешь тем, что "кое-как" писать не хочется, а письмо потеплее напишу потом. Этого "потом" дядя Митрофан, которому я от души стремлюсь написать, ждет от меня уже полтора, если не два года. Марка, присланная вперед,-- лучше. Она бьет на грошовую добросовестность. Закряхтишь, да напишешь.

Жена и дети кланяются Дедушке и Бабушке.

Твой А.Чехов.