-253-

Александр
 

30 декабря 1890, Петербург

Пишу тебе последнее письмо... в 90 году. Плачь! Очень жалею, снисходительный (как ты величаешь себя) брат мой, о том, что в Индии водки нет и пьют виски и о том, что тебя не раздавило на Цейлонской железной дороге: одним громким происшествием меньше. Ты, раздавленный, по дороге в Елисейские поля мог бы послать телеграмму о столь радостном событии. Кроме того, не могу умолчать о том, что ты на пути к Сахалину и к славе сделал громадную ошибку, не взяв с собою репортера, который воспевал бы тебя за два часа до совершения тобою мнимых подвигов. Взял бы меня -- я бы тебя возвеличил. Теперь это, конечно, поправимо, хотя и задним числом. Заплати мне...

Твои короткие строки о Сантуринских островах вызвали очень длинное событие. Воспламененный твоими воспоминаниями о патер'-Архимандритис'е, я не выдержал, купил хавьяри, лемони и барабанского масла и ел скордоля {Харьяви -- осетровая икра, лемони -- лимон, барабанское масло -- прованское масло, скордоля -- ореховый суп с чесноком.} долго и продлинновато, ловя вилкою каждую икринку отдельно. Могу при этом со скорбию прибавить только одно, что Сантуринских островов, вероятно, гораздо более, нежеле ядрышек в икре, отпущенной мне на двугривенный.

В том, что ты живешь с родителями и почитаешь их, я нисколько не сомневаюсь. Молчалинская черта в тебе есть. Даже мой пинч (Гершка), когда я ему преподношу кусок колбасы от твоего имени, благодарно виляет хвостом. Он еще жив и умирать, по-видимому, собирается не ранее, как заживши по меньшей мере 6 или 7 собачьих веков. Я его записал было в разряд балетных немощных старичков, но убедился, что он еще прекрасно может следовать библейскому закону: "раститеся, множитеся", и думаю, что ему кто-нибудь впрыснул Броун-секара. Корбошка был честнее его. Он дал тебе по крайней мере возможность написать о нем некролог на латинском языке. Незаконных детей моих ошпарить кипятком тебе не придется, потому что ты свинья и Наталья своим длинным носом выклюет тебе твои буркала. Она всей силой своей души привязалась к ним и считаться за этот богопротивный поступок придется тебе с нею, и я тут руки умываю чище Пилата.

При приезде в Питер будь готов встретиться с гнусной сплетней: идет общий говор о том, что ты женишься на девице Плещеевой[1], папенька коей получил миллионное наследство. На этом основании недавно зубной дантист Хрущов не хотел взять с моей жены денег за выдернутый "жуб", ибо она -- Чехова. Вообще твоя слава так на меня угнетающе действует, что я готов подать на высочайшее имя прошение о переименовании меня в Жопина, Задницына, Ляжкина, Промежницына, Пах, Бздёх и т.д., но только не Чехов. Эта фамилия отравляет мне существование.

К тебе ехать я не собирался, да и незачем было. Тебя повидать -- не велика штука: кругосветный человек и больше ничего. Грош тебе цена.

От твоего "Гусева" весь Питер в восторге[2]. От такого рассказа я действительно готов, как ты пишешь, взять штаны в рот и подавиться, но только не от зависти, а от скорби, что у меня есть такой брат.

Подари мне одно из будущих поколений мангусов, буде они в нашем климате будут плодиться.

Михаиле и Ивану -- мое сердечное приветствие. Первому я с удовольствием напишу, а второму поневоле буду нем, ибо не знаю его адреса. Заехал в жопку перечницы фарфоровой, вообразил себя пробкой и молчит во вседовольстве: сверху перец, снизу поддувает и запах есть. Или я в его бытии занимаю такое ничтожное место?

Впрочем, будет с тебя. Жена говорит, что ты "не способен" и у тебя нет фрака. Будто бы.

Твой Гусев, Уткин, но не Чехов.