-204-

Александр
 

18 августа 1888, Петербург

Самаркандский гейним, 333!

Я обрадовался сегодня письму Михаила, известившему меня, что ты приехал, и тут же наседаю на тебя с своей эпистолой. Где ты был, куда ездил и что видел, я тебя не спрашиваю, ибо вопросы будут праздными, а со временем ты напишешь и сам. Приступаю поэтому прямо к житейским делам. Второе издание "Сумерек" еще не пущено в продажу. По мнению магазина, пустить можно только тогда, когда старое будет распродано, а таковое еще в провинции есть. Ни споры, ни убеждения не помогают. Повоевал я, побурлил и успокоился: мне категорически ответили, что сами знают, когда нужно выпустить. "Рассказы" идут бойко, но счета по ним еще не подведены и кто из вас двух с Сувориным кому должен -- пока не выяснено.

По редакции дела такие: Коломнин в Феодосии, Гей в отпуску благодушествует на даче, Буренин болен горлом и febris'ом. В аппартаментах, как равно и на газетных листах,-- пусто. Дело идет вяло. Ждем -- не дождемся сентября. Твое отсутствие -- большой пробел. Хотя Петерсен в своем критическом обзоре в "Петербургских ведомостях" и развенчал тебя за "Огни", хотя и доказал, что ты писать не умеешь, тем не менее Россия тебя ждет.

Более новостей, интересных для тебя, нет. Впрочем, есть одна -- старая: Лейкин болван и осел и с каждым днем прогрессирует в этом направлении. Излишне говорить, что меня и мое положение в газете он знает прекрасно. Он это доказывает уже тем, что всюду разглашает, что он, именно он, воспитал нас с тобою так хорошо, что ты стал годен для толстого журнала, а я попал в сотрудники первой в России газеты. При этом прекрасном знании моей личности он отколол такую штучку. Просил меня Николай получить из "Осколков" деньги за его рисунок. Прихожу и докладываю. Лейкин требует доверенность от Косого. "Пожалуйте записочку",-- Николай не догадался дать записку. "Без записочки не могу-с",-- и т.д. Чуть не вздумал уличить меня в том, что я хочу воспользоваться 16-ю рублями. Ломался он долго, так что я, наконец, не выдержал, расхохотался и показал ему письмо Николая, где тот разводит философию насчет того, что ему не за что любить Лейкина, а Лейкину не за что его ненавидеть. Строки эти убедили почтенного редактора, и он велел выдать мне 16 руб., но строго блюл, чтобы я расписался "по доверию". Билибин -- все тот же страстотерпец, пьющий фиал семейного счастья: худ, бледен, нервен и начинает озлобляться. Пока я расписывался, он довольно громко шепотом сказал: "Вы не слышали, что Николай Александрович на предстоящих выборах в короли зулусов баллотироваться хочет? Подбирает партию..." Лейкин это великолепно слышал, но смолчал, а меня попросил написать Николаю, чтобы он не присылал более рисунков и что последний рисунок помещен из снисхождения,-- о чем я и написал вчера Косому, отсылая деньги. Нам, нововременцам, привыкшим к тому, что при денежных расчетах верят на слово, требование доверенности, "записочки" кажется дико. Я рассказал эту сценку Роману "в нескольких изданиях", и он ответил мне: "Скажите Вы ему (т.е. Лейкину), что он дурак". Вот тебе целая эпопея...

Киндеры мои -- чудо что за ребята: не нарадуюсь. Ласковы, тихи, послушны, резвы, здоровы и привязаны ко мне. Все свободные часы я отдаю им. Если бы ты видел сценки, когда они ведут со мною войну, пугают воображаемым медведем; лазят по мне, прячутся и заставляют себя искать, ласкают меня и целуют меня и мои руки -- ты позавидовал бы мне. Когда я дома -- няньки не нужны. Когда я работаю, они оба у моего письменного стола принимают живейшее участие в моей работе, щебечут, рассказывают мне на тарабарском языке целые повести и во время моего отсутствия скучают за мною. Рева я уже давно не слыхал. Между собою дружны, как попугайчики inseparables. Колька ходит за Антоном, как нянька: кряхтит и подсаживает, когда тот лезет на диван или на постель, бранит его, поучает, распекает, ласкает и целует. Дружба -- самая милая. Драк нет и в помине. Укладываясь спать, они перекликаются до тех пор, пока заснут и даже во сне еще лепечут свою перекличку. В ванночке, когда я их купаю (всегда собственноручно), они просто восхитительны: моют друг друга, подают друг другу советы. Если Тоське попадает в глаза мыло, Николка убеждает его на своей тарабарщине, что это неизбежно, без этого не обойдешься, и призывает в свидетели меня -- "папа"... Утром, когда я еще в постели, они крадутся ко мне на цыпочках и громко запрещают друг другу шуметь и будить меня. Я часто по целым получасам нарочно лежу неподвижно и наблюдаю их. Когда я раскрываю глаза, начинается щебетанье и веселое одевание "папа". Туфли, сапоги, штаны -- все это подается вверх ногами, и тут же идет заявление, и очень настоятельное, что дождя нет -- "ши ай",-- стало быть, можно идти "пруа" -- гулять... Смеху, радости, счастия -- хоть отбавляй. Вдумываясь, я не верю своему счастию... Награжден не по заслугам. Все, кто бывает у меня, в один голос говорят, что дети -- редкость, и спрашивают у меня секрет их воспитания. И в то же время все сомневаются, когда я честно отвечаю, что весь секрет сидит в моей любви.

Да, гейним, дай Бог тебе таких детей, такого счастия, таких хороших часов, какие бывают у меня.

Но мое счастие неполно. Лаская ребят, я всякий раз порчу себе bonne humeur {Хорошее настроение (фр.).} мыслью о будущем этих ребят. Чем крепче жмутся они ко мне, тем назойливее эта мысль. Теперь, пока в этом их возрасте, им довольно только моих ласк. Потери матери они не сознают: для них "мама -- пруа", т.е. отправилась гулять. Возвращения ее они не ждут, не ждут, что она принесет им яблочко или гостинца. У Кольки сложилось, впрочем, что-то цельное. Он часто повторяет: "Папа Сяся, мама -- Аня" -- и при этом разводит руками, поднимает руками воображаемую тяжесть и по-своему называет лошадей. Очевидно, что картина выноса и постановки гроба мамы на дроги ему памятна. Антон -- не помнит ничего. Колька по получасу смотрит на стене на портрет матери и толкует Антону разные эпизоды, где "тютя" (доктор) трогал маму за "пупо" (пупок), потом мама "аа" (т.е. ходила на горшок), "няня ува" (уносила экскременты), и в животе у мамы был "бур-бур", а затем "мама Аня аэй" (уснула) и теперь она "пруа и аи" (нет ее). Антон слушает глубокомысленно и кончает тем, что подбирает живот и просится "пси-пси". Николай находит это естественным, ведет его к горшку и сам усаживается рядом тоже на горшок праздно, но за компанию, и сидит до тех пор, пока тот не окончит дела, и затем рапортует мне или нянькам, что "Кука" (они друг друга зовут -- Кука) сходил "ава" (bene) или "бур-бур" (понос). Антон -- менее рыцарь. Он не сидит за компанию с братом, он ходит по всей квартире и велегласно возвещает, что брат его Кука "а-а" и возглашает до тех пор, пока следы не будут убраны. Тогда он приходит ко мне и заявляет: "Кука -- аа -- ай", т.е. Николай сходил и из горшка вылили в ватерклозет, за что получает от меня ответ: "Очень приятно..."

Теперь, друже Антоне, послушай сицевое: я наделал ряд глупостей, написав сестре письма, которые прошу тебя настоятельно прочесть. Она мне ответила, как и подобает, что заданные ей вопросы можешь решить ты, "вумный". Этот ряд глупостей я и намерен продолжать. Вдумываясь трезво, твердо и -- насколько моей натуре доступно -- честно, я остановился на том, что, если не для себя, то для детей мне необходимо жениться (vae victis {Горе побежденным (лат.).}). Свободная жизнь хороша, заманчива, но я не имею на нее права: через год-два ребята подрастут, и заботы женщины-матери им станут необходимы для их духовного развития. Бонны и няньки, получающие жалованье, этого не в силах сделать. Я -- как мущина (в этом я убеждаюсь с каждым днем), люби я как 40 сороков тысяч братьев, окажусь бессилен, потому что я -- папа, а не мама. Я невольно буду глух и нем к тому, чего будут просить их ребяческие души. Я не сумею их понять. Этого я боюсь, как рожна, как пекла, но инстинктивно предвижу это. Это будет непременно. И тут моему счастию -- конец. Тут начнутся сделки разума с совестью, комбинации, самообольщения и т.д., словом, все то, что невольно делала покойная Анна по отношению к Шурке. Это мне врезалось в душу, и этого я боюсь, боюсь смертельно. Сделка с совестью, это уж лебединая песня, похоронный канон тому, что уцелело в душе чистого. За этой песнью пойдет заурядность и плач по идеалам,-- а я еще верю в себя.

Возьми на себя труд проследить мою жизнь. Что она дала мне? До 20 лет порка, замки, "без парася", лавка, прогулка в казенном саду, как именины, как благостыня, ниспосланная откуда-то свыше. Студенческие годы -- запуганность, вечный страх III Отделения, подавленность от "без парасей" и Крайзлеров. Шатанье с факультета на факультет и полное незнание жизни. Строгий запрет дома, свобода шататься по Москве, Гаузенбаум, Марья Францевна, Каролина, пивные экскурсии, братья Третьяковы и т.д. и, наконец,-- естественник, основательно изучивший химию, никому не нужный... Далее -- таможенная служба. Но перед ней еще попытка стать на литературную почву в "Зрителе". Здесь -- голодающий орден Анны на шею. Обманутые надежды Палогорчей, беззаконно-живущие, Мося, мои радости, ее смерть, сумасшедшая поездка за Кавказ и слепота. Последнее ты знаешь. Вся жизнь была не для себя. Годы ушли.

Теперь я, после долгих скитаний, нащупал, наконец, как мошка усами, дорогу и не сойду с нее. Теперь, я думаю, когда мне уже только один год остался до 35, я сел как следует. Но резюмируя эти 34 года, я вижу только, что я любил, был добр нелепо (точь-в-точь как Николай) и заслужил только одно сознанье дяди Митрофана, что лоно авраамле не прочь посадить меня без паспорта рядом с Мельхиседеком -- и только. Больше ничего.

Но мне в то же время хочется и жить. Мне рано погребать себя в схиму (на адюльтер я не гожусь). Мне хочется семьи, музыки, ласки, доброго слова, когда я, наработавшись, устал, сознания, что, пока я бегаю по пожару или чопорно сижу у Победоносцева или другой шишки, меня ждет дома покой и теплое отношение ко мне, к моему мыканью по Питеру, к моему репортерству, дождливому и снежному, к строкам, которые я пишу, к живому огоньку, который иногда горит в душе и гаснет, к той теплоте души, которую я сыплю направо и налево без результатов для себя, ну, словом, ко всему, что во мне чисто, правдиво и хорошо.

У меня этого нет. И это гнетет меня.

Я остановился на мысли о той же просьбе к тебе, какую неразумно написал и сестре. Ты ближе к Елене Михайловне, чем я; ты знаешь ее лучше, чем я. Подумай и поспрошай, насколько я рискую сесть в лужу, если попрошу ее быть моей женой? Я думал сотни раз написать ей прямо, без посредников, но всякий раз отступал назад из боязни оскорбить ее отказом то лучшее, что у меня еще осталось. А отказ ее был бы тем более прав, что она знает меня без году неделю. Тебя прошу потому, что ты знаешь меня и дурного и хорошего, и если захочешь заговорить обо мне, то по свойственной тебе правдивости скажешь все, что ты знаешь. Значит, у тебя в этом смысле я -- как у Христа за пазухой. А если бы Елена Михайловна высказала хоть малейшее желание прочесть без предвзятой мысли мое письмо, без желания отказать мне в руке в оскорбительной для меня форме,-- я не беспокоил бы тебя. Велик страх от того, что тут на карту ставишь самое святое.

Повторяю тебе под честным словом: я хочу просить руки Елены Михайловны. Не делаю этого прямо потому, что опасаюсь, что она не поймет моих чистых и честных намерений. А если хочешь напрямик -- я [зачеркнуто: люблю ее] просто трушу.

Tuus А.Чехов.