-186-

Александр
 

16 апреля 1888, Петербург

Salustius est elegantissimus scriptor, читали мы когда-то у Кюнера в гимназии; ejus libros libenter lego {Салюстий -- искуснейший писатель ... его книги читаю я охотно (лат.).}... К сожалению, нельзя того же сказать о тебе. Из прилагаемого счета ты увидишь, что за весь месяц нашлось только 25 дураков qui libros tuos legunt {Которые читают твои книги (лат.).}, и еще неизвестно, libenter {Охотно (лат.).} ли? Факт этот наводит на размышления о том, что вторым изданием спешить не очень надо. В магазине держатся того мнения, что пусть-де lectores {Читатели (лат.).} раскупят и libenter прочтут остающиеся экземпляры, а тогда уже можно выпускать и editionem secundam {Второе издание (лат.).}. Впрочем, утешься, друже: не ты один,-- и сам elegantissimus Salustius scriptor раскупается плохо и пылится на полках. Gloria mundi кратковременна est и transit... Это о "Сумерках".

Теперь о будущей книге. Неупокоев успокоился на том, что к Пасхе "рассказов" не выпустит, а на Фоминой -- "сколько угодно". Эта весть должна быть также приятна твоему авторскому сердцу. В настоящую моменту отпечатано 12 листов. Черкни генералу, может быть, он и распорядится. Я бы сделал это на твоем месте, ибо знаю двух статских советников и одного певчего, которые с охотой купили бы твои "Рассказы" к празднику. Печатается 1500 экз. + 50 веленевых. Творения твои печатаются в том порядке, который ты наметил в первом своем письме. "Тина" пришла уже после того, как отпечатано было начало "Степи". Поэтому она пойдет после "Степи". Тут ничего не поделаешь. По словам того же Упокоева, присланного добавочного материала до 20 листов хватит. Цену назначат 1 руб. и за эти же деньги поместят в твоей книге и несколько листов объявлений о продаже красных яиц, деятельности издателя, пиве Иогана Гофа и пожарные сигналы для тех лиц, которые возгорятся желанием читать твои глупые произведения.

Далее позволь тебе заметить, что ты или хромаешь логикой, или ты дурной, или двуличновольнодумствующий. Ты пишешь: "Если тебе кажется, что я затрудняю тебя своими изданиями, то напиши мне". Во 1-х, мне может казаться все, что мне угодно, и это тебя не касается, во 2-х, то, что кажется,-- не всегда бывает верно, и в 3-х, если бы я даже написал тебе, что твои издания (?) меня затрудняют, то что отсюда воспоследовало бы? Что из эстого вышло бы? Ровно ничего... Ergo -- Salustius est elegantissimus scriptor, а не ты.

Затем прошу извинения. Я не воспользовался твоим любезным предложением взять себе частицу твоих денег. Что уж тебя обижать!.. Тебе самому деньги нужны. У тебя родители кушать хотять. Извини Христа ради, но я ввиду того, что твоя книга идет шибко, подумывал было сам послать тебе рубля три в субсидию на праздник. Где уж наше не пропадало. Чтобы ты не взомнил о себе много,-- не посылаю. Только поэтому.

Глеба многострадального успокой. На его деньги я разъезжаю в каретах,-- вожу свою Анну Ивановну к медикам. Дела ее плохи. Упадок сил полный. Боткина с собаками не сыщешь, а Кнох сегодня прописал каломель и объявил (по секрету), что деятельность сердца заметно ослабевает, печень увеличивается, кишки потеряли энергию и желудок никуда не годится. Теперь Анна после приема каломели рвет и не пускает меня на заседание, боясь без меня умереть. Этим и объясняется то, что я пишу тебе эти строки более приличным почерком, чем обыкновенно строчу из редакции. Ей ужасно тяжело. Сегодня она не ела ничего и к пище чувствует отвращение. Температура колеблется от 35,5 до 39,5, пульс ничтожен. Кривая суточная несколько раз то падает, то повышается. Идет, по-видимому, загадочный процесс. Кнох по крайней мере убежден, что никто из врачей, включая сюда и Боткина, не понял истинного смысла болезни собственно в печени.

Расходы теперь у меня гигантские и вызывают усиленную работу. Сплю я мало, волнуюсь и пишу много, смотрю на мир обалдело и в общем чувствую себя переутомленным. Празднику не рад: надо заработать на чаи редакционным оболтусам, дворникам, полотерам, прислуге на платье и на аптеку с вашей братией медиками во главе.

Ивана поздравь с ангелом. Ему в подарок я приготовил мундштук, изображающий мужской детородный penis и все собираюсь переслать. Поздравь его, и пусть он сам себе в зеркало пропоет "многая лета" и пососет мертвого Ханженка за х...

Сестре и родителям лобзание. Отдельных поздравлений с высокоторжественным, пресветлым праздником святыя Пасхи от меня, вероятно, не будет. Я и без того у праздника.

Вот тебе и все то, чем я могу порадовать твое сердце. По редакции все тихо. Буренин стал почему-то похабничать, но это, вероятно, от весны и плотского бессилия. Остальное все в колее. Старичина страждет мигрениями. Невесты твоей -- m-lle Сувориной -- не видел и когда увижу, опишу ее в отдельном письме родителям на утешение и тебе на скоктание и малакию.

Ездил как представитель прессы на экстренном поезде на испытание телефона Голубицкого, прозяб в поле и благолепно изложил все на столбцах нашей распространенной газеты. Лейкина не видел. Осколочные дамы хворают, не досыпают и во сне трепещут перед Николайсанчем. Тебе кланяются и просят помолиться за упокой души их мамаши, почивающей в Лавре. У нас холодно. Идет ладожский лед. Вот тебе и все.

На душе у меня скверно.

Твой А.Чехов.

P.S. Смотри, не трать зря прилагаемых денег. 13 руб. не шутка.

Тетке передай записку Анны Ивановны и скажи ей, что у детей понос, чего и тебе с нею желаю. Писана неделю тому назад.

Михаиле Суворину написал о том, что твоей книги нет на вокзалах. Ответа не получил.

Название книги переменить можешь. Может быть, придумал какое-нибудь умное.