-155-

Александр
 

26 октября 1887, Петербург

Пошехонский староста! {Подлинный пошехонский староста отличался, по сказанию, замечательным умом и первым сделал открытие, что голова дана человеку для того, чтобы носить на ней шапку.-- Прим. Ал. Чехова.}

Письмо твое только что получил. Честь имею проздравить тебя с новосельем, ибо я переселился в новое логовище, обширное, сухое и углами красное (но пока еще -- не пирогами). Цена 25 р., дворникам 2 р., дров на 9 р., итого в месяц 36 р.: дорого, но сносно и к небесам близко. Весьма порадовал ты меня согласием при поездке в Питер внити под кров мой. С сегодняшнего же дня я начал приучать Кольку чтить тебя, а именно выпорол и буду пороть до тех пор, пока он при одном только слове: "дядя Антоша идет" не станет забиваться в сортир и дрожать от страха. Мне кажется, что если я достигну успеха, то он, пребывая в молчании в клозете, беспокоить тебя не будет. Антон еще мал и меру подобную к нему приложить нельзя, но я что-нибудь придумаю для твоего спокойствия.

Подробный счет типографских расходов по "тьме кромешной" мне еще не дали, а потому и я тебе не даю. Бегать же quotidiae {Ежедневно (лат.).} -- некогда. Я и без того целые дни и ночи вне дома и меряю Питер здоровыми концами. Револьвера для твоего убийства я покупать не стану, потому что боюсь, что застрелюсь сам от удовольствия состоять у тебя на побегушках. Собственно, злит меня твое самомнение: ты, кажется, твердо убежден, что ты гений и что все должны пред тобою преклоняться. Твоя слава -- дешевая и не важная. Захоти я, так написал бы не хуже тебя и был бы еще славнее тебя. Одно только беда, что рук марать не хочется, да и тебе ножку по честности подставлять не желаю. А ты этого не ценишь и все навязываешься ко мне в родственники.

Как мне быть с бельем -- не знаю. У меня осталось только два лохмотья крахмальных: одно у прачки, а другое на теле. Покупать в магазине -- значит бросать деньги на ветер. Вот тут-то и арена для проявления реставрирующего гения маменьки. Аще не умудрится -- погибну во цвете лет и цуцыкам заповедаю, что ты -- антихрист.

Была, друже, и у меня, незлобивого и независтливого, одна ночь, когда лавры не давали мне спать. Налопался на ночь соусу с лавровым листом и просидел до света в сортире. Если когда-либо позавидуешь моим успехам, то сотвори и ты то же.

Марье еще раз спасибо за карточку, а от тебя жду.

Что делает Косой? Чем дальше, тем больше я о нем задумываюсь. Что он был и что стал?! С тех пор как я стал жить в Питере не чиновничьей, а деятельной рабочей жизнью, я часто помышляю, что ему можно было бы жить и работать по-людски. Неужели безличная жизнь, да и не всегда сытая, полная паспортного страха, не надоела ему? Неужели он находит в ней смысл и мирится с нею? Не верится. Скажу чистосердечно (и между нами), что я охотно взялся бы делиться с ним последней коркой в ущерб себе, лишь бы он снова воспрянул. В Питере у него сотни рублей заработков. Была бы охота трудиться. Я сужу по себе. Журналы с охотою примут его. Беспаспортность можно бы уладить: может быть, Академия приняла бы его по бумагам, которые он упорно не берет из Училища. Но ведь ему говорить об этом нельзя: сердится. Привези его с собою в Питер: авось он оглядится и мы с тобою что-либо для него сделаем через воздействие хотя бы Суворина на высокопоставленных лиц. Я думаю, пора бы нам сделать для него что-нибудь. Я уверен, что ты найдешь тысячи возражений против этих строк, но мне от всей души жаль его и больно, а сам я ни до чего додуматься не могу. Мнится мне, что раз я в Питере устроился у краюхи, мог бы как-нибудь устроить и его.

Прощай, брат, некогда. Записался и прозевал время. Надо бежать на заседание технического общества. Письмо отнесет на курьерский Катька, а адрес напишет Анна.

Твой А.Чехов.

Адрес: Пески, уг. 2-й и Мытинской 1--30, кв. 19.