-152-

Александр
 

22 октября 1887, Петербург

Стамеска!

Начинаю с мелочей. Видел на днях самого grand pure'a Бегичева. Жалуется на немощи, но цветет, здравствует, бонвиванствует и запускает глазенапа на барынь, служащих в магазине "Нового времени", где я его и узрел. Разговор, само собою разумеется, вертелся около "половины шестого". Тебе поклон.

Буренин также немощствует печенью, злится, злобствует и кроме Фофанова не признает никаких поэтов. Все представляемые на его суд рукописи субботников возвращаются облитые желчью из растроенного ductus choledochus {Желчный проток (лат.).}. Тебе кланяется и все ждет отдохнуть на твоем субботнике. Гиляй уведомил меня, что он послал в "Новое время" еще один новый рассказ, но о результатах не знаю. Он поручил мне снести его "трущобную" рукопись туда, где дадут подороже, но по первым моим попыткам судя, он кажется из этого произведения шубы себе не сошьет.

Федоров в восторге от твоих сумерек и находит их "поэзией в прозе". Маслов жив, [зачеркнуто: Бертенсон] Петерсон все (смешиваю) здравствует и тоже -- поклон и ожидание, что ты напишешь большую вещь. Это его idée fixe.

Книга твоя представлена мною на конкурс в Академию наук. Грот принял благосклонно и заставил меня изложить твое curriculum vitae до цвета подштанников включительно. Говорил со мною мало, ибо академики ценят свои словеса на вес золота. Соблаговолил, впрочем, сказать, что ты подаешь надежды. Не забудь при свидании с ним поцеловать у него ручку. Суворин, приняв от меня рапорт по сему предмету, успокоился и рек: "Ну вот и хорошо. Чем черт не шутит? Авось и дадут. Кланяйтесь ему от меня".

По настоящее время во всей Российской империи нашлось только 315 ослов, которые признали тебя гением и купили твои "Сумерки". Сумма эта не окупила еще расходов по изданию. Свести счеты с типографией старичина поручил мне и о результатах доложить ему, что я и исполню в недалеком будущем. При сем он и без всякой надобности уверяет меня, что вовсе не за тем издавал твои экскременты, чтобы нажиться на них. Не мешало бы повторить объявления, хотя бы и платные. Это, впрочем, твое дело.

Пиши мне опять на "Нов. время": я снова меняю квартиру за невозможной сыростью теперешней. Еще не прошло месяца, а на детях уже отразилось: оба побледнели и потускнели.

Гиляй пишет, что думает ехать в Питер 15-го ноября. Теперь мне кажется, был бы некоторый смысл приехать и тебе. Все в колее. Старичина здравствует и дает аудиенции охотно, а тебе, конечно, будет не токмо рад, но радиссимус. Молю только об одном: по приезде в Питер не вздумай останавливаться в гостинице, а вали прямо ко мне, и аз постараюсь всеми силами успокоить тя. Дети теперь возросли настолько, что ревут мало. Привози только свою подушку. Ты поймешь, конечно, что я далек от мысли навязывать тебе во имя родства и пресловутого "сближения" свои услуги, но, буде не побрезгаешь и найдешь мой ватерклозет удобным для себя, доставишь мне искреннее удовольствие.

Надеюсь, что белье ты получил. Спроси у матери quantum ей нужно выслать на реставрацию. Буду переводить твои гонорреи, примажу и своих.

Новость во внутренней политике: Аннушка и Танька так изворовались, что я, несмотря на свое тряпичное добросердечие, должен прогнать их. Открылись возмутительные хронические обкрадывания не только денег, но даже гребенок, губок и детского белья. Мать была права в свое время.

Марки при сем прилагаются в уплату за утраченные тобою на прием посылки. Излишние 3 к. возьми себе на гроб.

Поелику письмо пойдет завтра, то оставляю места на "предбудущее", как говорит Глеб-долготерпеливый.

Твой Гусев.

Того же числа. Только что получил твое письмо и положительно не знаю, как быть и как понимать. Точно ли я дописался до зеленых чертей -- судить не мне. Действовал я по наущению Суворина, а не самовластно (сам бы я до премии и не додумался бы). Я даже просил от тебя телеграфного ответа, чтобы не оказать тебе медвежьей услуги. Я выждал сколько следовало и по настоянию Суворина отдал твою книжицу, будучи слепым исполнителем. Таким же слепым буду, если ты велишь изъять свой труд из конкурса. О Короленке, т.е. о его праве получить премию вместе с тобою пополам, я не имел никакого понятия, а о большинстве и меньшинстве -- тем паче. Выходит, что я попал как кур во щи, не будучи нимало виноватым. Подставляю тебе во всяком случае выю для костыляния. Посылаю тебе программу: из нее ты усмотришь, может ли быть присуждена тебе премия. Думается, что ты немножко махнул через край, написав, что тебе не дадут премии, как суворинскому сотруднику. Мне кажется, что Суворину этот вопрос известен лучше, чем нам с тобою. Иначе не лез бы он так настойчиво на самопоругание. Вообще же твое письмо поставило меня в здоровый тупик. Перечитал я его несколько раз, но просветления не почувствовал и даже не знаю, виноват я перед тобою или нет? Если прикажешь изъять книгу из Академии обратно, я сделаю это тотчас же. Суворину говорить о твоем письме ты запрещаешь и этим ставишь меня в самое дурацкое положение, в положение человека, не могущего объяснить своих поступков. Будь добр, спишись поэтому с ним сам.

Есть ли у Петерсена твоя книга -- я не знаю и спрошу, а Оболенскому отправлю завтра же[1].

Что касается того, что я Грота возвел в президенты, то в этом греха умышленного нету. Я удивляюсь, как я не рукоположил его в епископы после мытарств по академическим лестницам, канцеляриям и квартирам гг. академиков, достойных всякого поругания. Это препакостное сволочье, завернутое в манускрипты и не признающее ничего в мире, кроме своего колбасного происхождения и научного самосознания. Но об этом подробно расскажу когда-нибудь при свидании.

Сегодня я был днем в редакции, но о получении твоего рассказа ничего не слышал. Буду еще раз ночью, но тогда уже это письмо будет в дороге с курьерским. Деньги (100 р.) вышлю сейчас же по получении без замедления.

Твоей пьесе желаю успеха и преуспеяния. Скорблю (но не как дядька Митрофан), что мне не удалось прочесть ее. Пришли список: об ней напишут до поступления ее на сцену и проторят дорожку.

Поручения твои я рад исполнять всегда, но от чести быть упомянутым в твоей биографии отказываюсь, хотя бы даже под именем Алфера, а не только Алексея.

Сестру всем нутром благодарю за фотомордию. Если фотограф не поусердствовал ретушью, то она (т.е. сестра, а не ретушь) далеко не лишена некоторых намеков на смазливость. Недаром у нее и брошка такая эмблематичная: le coeur brisé! {Разбитое сердце (фр.).} Жаль только одно, что на самом лице, т.е. на щеках, выдавился очень глубоко почтовый штемпель "22". Не намек ли это на возраст?

Марки тебе возвращаю, ибо я не нищий и от крупиц хотя бы и гениального родственника питаться не желаю.

Свою карточку, пожалуй, присылай: заткну куда-нибудь в дальний угол.

Твое письмо меня, по правде сказать, порядочно взволновало. Буду с нетерпением ждать ответа, памятуя евангельскую истину, что нельзя служить сразу двум господам, ибо одному угодишь, а другого рассердишь.

Я почти целый день в беготне, дома только обедаю и сплю.

Родичам поклоны. Матери сообщи, что я буквально без белья, да поспешит, если возможно. Мишке -- по уху по родственному, а Николке (чтоб ему паспорт приснился!!) самое теплое слово, только с другой стороны.

Твой А.Чехов.

P.S. Городской голова Таганрога Штурм-де-Штрем оскорблен "Таганрогским вестником" и приехал просить "Новое время" защитить его, напечатав опровержение. В кассе управы недочеты и проч. Я говорил с ним. Он работает вместе с дядей Митрофаном и в восторге от его гражданского мужества, с которым он (т.е. дядька) выступает против орудующей в Таганроге Поляковской партии[2]. Сообщи о сем фатеру. Теперь Штурм этот едет за границу отдохнуть от городских делов.