-141-

Александр
 

1 октября 1887, Петербург

Гейним, да не сердит тебя мое молчание и да не обижается фатер за то, что он не сек меня за черепа! Что же касается ответа на его поздравительное письмо, то мне и в голову не приходило, чтобы он был обязателен. Впрочем, извинись.

Отвечаю на твои вопросы:

Суворин приехал и засел по-прежнему за свой стол. Мне удалось его видеть только раз (вчера) на одну только минуту и разговоров никаких не было.

Буренин сегодня спрашивал меня, не имею ли я каких-нибудь сведений о том, какое впечатление произвел на тебя его отзыв[1]. Ответ, конечно, получился отрицательный, т.е. "не знаю".

Бертенсон, тот самый полковник, которого при тебе распек на Невском генерал, в длинной беседе доказывал всему редакционному составу, что ты великая сила, но что он боится, что ты, рисуя только одни эскизы, растеряешь эту силу и не создашь большой картины. От твоего "Беглеца" все в восторге. Говорил этот самый полковник, что вся почти журналистика обратила на твоего Пашку внимание[2], но я ничего не читал. В общем это -- твой ярый читатель.

В "Петербургской газете" твое объявление о книге было мною заказываемо трижды, но печатать его Монтеверде почему-то не торопится и все извиняется. Бывать же там ежедневно для напоминаний мне не удается.

Книга твоя, по наведенной справке, идет прекрасно и здесь, и в иногордних конторах "Нового времени", но сведения о количестве проданных экз-ов можно получить только после сведения полумесячного отчета, т.е. после 15-го октября.

Что брешут о твоей книге -- не знаю. В "Новости" экземпляра не посылал, ибо они по принципиальной вражде к "Новому времени" реклам суворинским изданиям не делают и сотрудников по головке гладят только против шерсти.

Полковнику Николаю Карловичу в "Петербургские ведомости" книга не послана по моему нерадению, а отчасти потому, что ты не назвал его фамилии.

Письма при векселе не послал потому, что накануне я был на заседании какого-то (теперь не помню) ученого общества, воротился домой утомленный в 3 часа ночи и написать не мог, а утром не успел.

Ни Лейкина, ни Билибина не видел.

Буренин и Федоров скучают за твоими субботниками.

Заседания обществ открылись, и есть надежда, что мои финансы, если не поправятся, то войдут в колею, и я со временем смогу уплатить тебе долг. Из экономии я переменяю свою большую квартиру на маленькую. До сообщения адреса пиши в "Новое время".

Слякоть, мороз, снег, снова слякоть и т.д. Нева бурна и холодна. Проходил я третьего дня по мосту в университет и невольно съежился.

Теперь именно тебе приезжать в Питер рано еще: не все собрались и общий тон не наладился, да и не наладится до конца октября.

Осколочные дамы живы, тебе кланяются, не исключая и бархатных глазок.

Пустил я к себе на квартиру gratis {Бесплатно (лат.).} бездомного инвалида -- безрукого таганрожца Антона Потычкина, но он оказался страшным пьяницей и буяном. Насилу выселил с полицией. Но это длинная и скверная история.

Щенки мои здравствуют вместе с маменькой. Аннушка (т.е. не жена моя, а прислуга) беременна. Я -- само собою разумеется -- под подозрением. Но ты о бессеменном зачатии не говори никому, особенно тетке Федосье. Она с Аннушкиной матерью в сношениях и может рассказать ей.

Колька мой упорно не говорит. Лексикон твоего крестника гораздо больше, что меня порядочно смущает.

Кстати, не жди ты от меня аккуратных ответов на свои письма. Не люблю я писать по заказу, а вдохновение не всегда под рукою. Надеюсь, поймешь. Мне тоже болтать по душе возможно только с тобою и отделываться сочиненным письмом кажется нехорошо.

Творчество мое (газетное) как-то затихло. У меня всегда так бывает порывами: то два алтына сразу, то -- нуль. Надо бы написать и Лейкину, и субботник, и многое другое, а ничего не выжимается, как из сухой губки: только мучаешься.

Желудок основательно катаррит и руки трясутся, хотя (честное слово) более полуторы недели сижу на диете и после старого опьянения не беру в рот ни капли. Без kali brom не засыпаю -- дергает.

Кланяйся всем, будь здоров и не воняй.

Что Марья? Когда будешь писать -- черкни о ней.

Tuus Гусев.