Сделал табель-календарь. Минувшее число каждый день жирно затушевывал карандашом. Июнь, июнь, все июнь!.. Наконец июль! Как медленно идешь ты навстречу, август! Еще тридцать дней, тридцать высоких плотин!..
И прибежал ко мне август на двадцать дней раньше календаря! Было 11 июля, суббота.
В дверях каптерки появился дневальный конторы:
— К майору! Срочно!
У меня екнуло сердце.
В кабинете у Гербика стоял старший санитар третьего корпуса Зайцев — полный, лицо серое, с отеками. Посмотрел на меня и улыбнулся.
А Гербик опустил глаза и — сурово:
— Ревизию у вас в каптерке сделали ночью. Не заметили?.. Обнаружили недостачу. Освобождаю вас от обязанностей. Передавайте дела Зайцеву. По акту, все, как положено.
«Э, майор! Плохой вы артист!»
Я шагнул к столу. Впервые назвал начальника по имени и отчеству:
— Олег Иванович!.. Я давно ждал этой минуты!
Он раскатисто засмеялся:
— Догадались?
— Сердце догадалось!
Гербик грузно поднялся.
— Пришел вызов на освобождение. От души поздравляю!.. Завтра отправим.
В широкую ладонь майора ткнулась моя рука…[1]
А Зайцев, прислонясь к стене, плакал от чужой радости.
Примчался в каптерку Алимбарашвили. Сгреб меня в объятия.
— Где твой черный костюм?
— В мешке.
— Еще не сгнил?
— Вроде нет.
— Вынимай! Перелицовку сделаем!
Появился сосед по вагонке. Худосочный, болезненный, всегда, даже летом, жмется, будто мерзнет. Принес деревянный чемоданище. Соорудил в столярке. Размалевал под шагреневую кожу.
— На. От работяг на память. — Он зябко повел плечами. — Не с мешком же в Москву ехать!
Начальник конвоя Боборыкин все в каптерке проверил, подсчитал, сдал по акту Зайцеву.
— Звонили из отделения, — уходя, сообщил Боборыкин. — Спрашивали про твое здоровье. Не нужен ли сопровождающий фельдшер? Я сказал: «Да он бегом побежит!»
Свободное копирование
