А ведь на этом дело не кончилось — оно только началось. Перед уходом Маша получила повестку на завтрашнее утро: дала палец, руку оттяпают! На другой день ее допрашивали несколько часов: долго ли у нее оставалась рукопись Хейфеца? Целый день — до вечера? Кто приходил в течение дня? Она не помнит? А вот Владимир Загреба приходил? Может быть? Значит, не исключено, что приходил? А рукопись где лежала? Она не помнит? На письменном столе? Но ведь не исключено, что могла лежать на письменном столе? Она выходила? Например — кормить ребенка? Выходила? Значит, пока ее не было, гость мог прочесть рукопись? Нет? Но ведь не исключено?..
Тут Маша взвилась:
— Нет, это исключено. Он человек порядочный и чужих бумаг не трогает, когда хозяйка выходит из комнаты.
— Он сидит обычно где? Близко от стола? На папке было написано «Иосиф Бродский и наше поколение»? Но, ведь он, Владимир Загреба, приятель Бродского и принадлежит к тому же поколению? Мог ли он удержаться и не прочесть статью о своем друге и о самом себе? Вы этого не допускаете?.
Маша этого не допускала. Два дня ее терзали, потом отпустили.
Так фабриковалось дело Хейфеца — «распространение»...
— Ну вот и для вас это кончилось благополучно, — сказал Рябчук, Подписывая пропуск, — и вы будете теперь себя чувствовать спокойно.
— Спокойно? После того, что вы со мной сделали?
— Это не мы. К решениям общественности мы не имеем никакого отношения. Мы не подсказываем решений.
«Честные глаза майора Рябчука внимательно смотрели на меня сквозь стекла очков». (Советский читатель помнит фольклор о майоре Пронине!) Эта фарисейская фраза была последней. Больше мы не виделись. Но я часто думал о нем. Прочтет ли он мои размышления? Они пойдут ему на пользу.
Свободное копирование
