Во Владимире-на-Клязьме - 215

31 марта. Ленинград. «Назойливые звуки вальса с соседнего радио. Как невыносима эта скученность! Как невыносимы все, решительно все привычные звуки, шумы, виды… Все опостылело. И так как уехать нельзя, то остается уйти в прошлое, т. е. писание. Оно дает такой отрыв от действительности, такое переключение на былое, что с трудом возвращаешься к действительности — пришедшему человеку, делу и т. п. И на улицах я не вижу окружающего, а слушаю, что у меня внутри. Это своего рода болезнь.

Пишу свое и о роде Вревских. Много вожусь с архивом, но мало толку. Одни факты. Свое же мучает чрезвычайно, потому что воспоминания перемешиваются с дневниками и одно перебивает другое, и я не знаю, где истина. Думаю что-то, что через много лет вспоминается с такою силою и яркостью — истина. Так тогда и было. Писание захватывает меня, но не для печати оно выходит. Вы хоть на машинку перенесли, а мои каракули — кто прочтет?

Вчера концерт. Четвертая симфония Чайковского. Ойстрах — слабенький, сладенький, лысый. Совсем лауреат. Зал чужой, неподвижный, какая-то очередь в "Особторге"… Половик между креслами особенно за пошлость противен — пенька из Мосторга бурого цвета, а кругом алый бархат. Вообще, потуги на роскошь с убожеством вкуса. Гадость непереносная. Не досидела и вышла на темную площадь — "тоскливо до слез и пусто в душе"… Итак, скорее в трам, скорее в комнату… Ночь, наконец, тихо… Читаю. Что? Больше всего XVIII век. Екатерина П. Павел. Эмигранты французы. Иезуиты.

Теперь то, с чего надо было начать письмо, т. е. "со спасибо". Давно, давным-давно не получала такого удовлетворения от Вашего письма. Старый, давний М. М. вдруг предстал предо мною. О, Господи! Таруса, Ока, тихий угол, пропитанный чувствами и мыслями… Может быть, и неплохо. Замирающий самовар, черносмородиновое варенье и мы — "с двадцатишестилетней давностью"… И сладко, и жутко подумать.

Дай Вам, Боже, здоровья, а мне сил. Ваша Н.Вревская».