28 ноября —13 декабря. Москва. «Дядя Миша! Из Вашего письма дошло только одно слово "Ирен". Как много напомнило оно — Володя, Алабино, Ваша комната в Москве, Медвежья Гора… все то, что осело в числе самых дорогих воспоминаний глубоко, глубоко внутри… Любовь моя к Вам тоже отсюда… На этом бы хотелось поставить точку, ибо, как говорил Володя: "Не любит, ох, как не любит Михо, когда с ним не соглашаются"… Он дерзал, дерзну и я — на 35-м году своей жизни…
Два письма почти в один день — от мамы и от Вас. Я бы сказала так — одна тема у двух разных композиторов. Главное, тема — от нее не уйдешь. Тема — это я. Каждый из Вас придумал свой образ, который так не похож на действительность… больно, почти драма — плохая, такая, сякая… Попробуйте взять да понять такую, какая есть, принять эту "злую действительность". Ведь 35 лет, и вся такая. Ведь знаете — есть люди "сами по себе", с ними ничего не сделаешь… Я с ранних лет такая и любила Володю без памяти за то, что он это понимал.
Самые близкие самых дорогих не критикуют. Их просто любят. Милый, родной Михо, я очень люблю Вас. Очень часто последнее время Вы делаете мне больно, но я никогда не разлюблю Вас.
Мама. Отбросим меня. Душа мамы с Вами. Ей скучно. С нами ей скучно, ибо с нами нет радости, ибо характеры у нас похожие, ибо есть у нас "дело", которое отнимает нас целиком… Маме нечем "жить" с нами. Она приехала в Москву, оставив душу у Вас, и все, что она делает, делает "без души", чего раньше не было. "Хозяйственный долг", Марианна, заботы — все это "ценности", которые нужно переоценить.
Тетя Люба в этом отношении живет проще без надрыва — не делая "главным" то, что не следует делать. Жизнь заставляет сейчас пересматривать эти "ценности", ибо они настолько сложны, что на них не следует обращать внимания. Я называю это "инстинктом самосохранения".
13 декабря 1944 года. Писала, как думала, помешали и думать, и писать.
9 и 10 декабря страшны смертью тети Люли. Мне безумно тяжело. Она, единственная из всех, последние полгода давала мне и тепло, и ласку. Мне стала она за последнее время особенно дорога — и вот ее нет. Вероятно, за всю жизнь я не наплакала и половины тех слез, которые пролила за это время…
Мне очень трудно жить сейчас. Я не могу жить только ради семьи, Марианны, но я бы не жила уже, если бы не было их. Мне кажется, что я нужна им… Вот и ясно, по-моему… Не всегда держу себя в руках — верно, от боли, которая иногда прорывается. Кроме Вас, у меня нет никого (мама, отец, Вы, дочь), и только любовь, долг, сознание того, что без меня будет еще хуже, заставляют делать минимум жизненных движений.
Разве я живу? Разве я работаю? Я заставляю себя двигаться, что-то делать, читать… Не заставлю — буду смотреть в одну точку часами. Скажите, где сопротивление… Почти год я борюсь с этим состоянием и с каждым днем хуже, а не лучше.
Голова налита свинцом… а что уцепиться, родной, скажите.
Пускай мама, Вы будете со мною немного поласковей… мне будет чуточку легче… Критика, сплошная критика и недовольство..
Такая, какая есть, Ирина».
Свободное копирование
