9 апреля. Архангельск. «Дорогой М. М.! Спасибо Вам, прежде всего, за "многое о себе". Оно мне особенно дорого. Как хотелось бы и мне поведать Вам обо многом, но не в письме, а задушевной беседе.
О жизни моей здесь можно написать и очень много, и очень мало. С внешней стороны, жизнь однообразна. Один день похож на другой. Все начинаются в семь с половиной утра и кончаются в 10–11 вечера. Кончаются в усталости и потере самого себя. Самые же дни полны суеты, мелочей, преодолений гигантскими усилиями карликовых проблем, полны людей маленьких, чужих и серых, и лишенных "себя". Это опустошает, но имеет и один плюс — создавая своего рода "наркоз", в котором многое "обезболивается". Так… я и не заметил, что уже скоро полтора года живу в Архангельске.
Среди этого существования редко бывают минуты полноты, минуты книг, минутки обретения души человеческой.
Большой радостью оказалась для меня встреча с Дмитрием Васильевичем (Никитиным). Я сразу почувствовал его, и хотя редко вижу его, но всегда освежают и укрепляют мгновения общения с ним.
Второе, в чем хочу найти себя и полноту жизни, — это искания в науке. Со страстью занимаюсь рядом исследований, близких мне еще с тех медвежьегорских времен, когда, если помните, я начинал в тех трудных и примитивных условиях искать разгадки многих скорбных и тогда непреодолимых вопросов истощения, о которых, кажется, при Вас я тогда докладывал на наших научных совещаниях при Санотделе ББК. Сейчас возможностей изучать у меня гораздо больше, возможностей найти "истину" тоже больше, но радость "обретения" истины омрачается и чужестью восприятий моих исканий клиническими и институтскими "шефами", и халтурностью всего научного антуража. Кажется, Захарьин когда-то сказал, что медицинская наука без терапии — это созерцание смерти. Этим созерцанием я и занят, и оно и замораживает, и околдовывает так, что от него не оторвешься, и вместе с тем рождает тот скепсис, от которого часто бывает трудно отделаться.
Вереницы мыслей и итогов иногда так отчетливо строятся в ряды и образы, что рука тянется к iiepy и хочется писать. Но знаю хорошо, что эти писания едва ли нужны и наверняка не увидят свет. Запросил письмами ряд редакции журналов и издательств, но мне даже никто не ответил.
В часы скепсиса часто думаю о том, что не лучше ли было бы заехать куда-нибудь в маленький городок — какой-нибудь Усть-Сысольск или Устюг Великий — и там, отдавшись тишине, природе, созерцанию, книгам и мыслям, доживать свой век, оставив искания истины, суету и чужое растлевающее убожество?
"Дома" жизнь тоже грустновата. Ксения Сергеевна ("Испанка"), вновь пережив свою болезнь осенью и зимой 41–42 годов, худа, нервна. С трудом удалось снова "подлечить" ее. С весны 42 года не работает — целые дни читает, лежит, переживая трудности жизни.
Живем мы в маленькой грязной комнатушке среди чужих людей, шума, гама. Бытовые и продовольственные дела сложны. Близких нет почти никого.
Простите за длинное, скучное и безалаберное письмо. Хотелось бы очень увидеть Вас. Ваш Г.Косткевич».
Свободное копирование
