25.08.1896
Аляухово, Московская, Россия
Настала осень. Мы переехали. Ожэ неожиданно собрался в Париж, когда в Москву вернулись те, к кому у него были рекомендательные письма; странное появленье и странное исчезновенье; мы с ним условились: гимназические сочинения по русскому языку я буду переводить на французский язык, он, исправив текст в Париже, мне будет его возвращать; я ему послал сочинение о былинном эпосе, получил исправленный перевод с рядом утонченных поправок и с похвалами содержанию; матери он высылал томики романов, отцу новинки по французской психологии; и вдруг круто оборвал всякую переписку, не вернул мне текста второго сочинения; мы решили, что он сгорел во время пожара выставки на улице «Жан-Гужон» (трупы сгоревших исчислялись десятками): он жил рядом с выставкой.
Странный человек, появившийся на пороге моих увлечений Верлэном; через несколько месяцев в руки мои попадает «Сэрр-шод» Метерлинка; и я — в плену у него.
В эту эпоху начинается мое авторство; я пишу: пишу много, но — про себя; стыдливость моя не знает пределов; если бы меня уличили в те дни в писании стихов, я мог бы повеситься; пишу я и нескончаемую поэму в подражание Тассу, и фантастическую повесть, в которой фигурирует йог-американец, убивающий взглядом, и лирические отрывки, беспомощные, но с большой дозой «доморощенного», еще не вычитанного декадентства; одно из первых моих стихотворений — беспомощное четверостишие:
Кто так дико завывает
У подгнившего креста?
Это — волки?
Нет: то плачет тень моя!
Или:
Унылый, странный вид:
В степи царит буран,
Пыль снежная летит,
Ложится на бархан.
Эпитеты «дикий» и «странный» — мои излюбленные; но Ибсена я не знаю еще (мое «окаянство» случилось поздней: через год).
В этой детски-беспомощной лирике с вовсе не детскими темами отразилась моя диковатая, странная жизнь про себя; вскоре после отъезда Ожэ заболеваю я; в болезни прочитываю «Из пещер и дебрей Индостана» Блаватской; и я — «теософ» до всякого знакомства с теософической литературой; мои «теософские» настроения получают пищу прочтением «Отрывка из Упанишад» в переводе Веры Джонстон, переводами из книг «Тао-Те-Кинг» Лао-Дзы и «Серединою и постоянством» Конфуция; все мной прочитано в «Вопросах Философии и Психологии». Впечатление от «Упанишад» взворотило все бытие; впечатление это я описал в «Записках чудака»; не возвращаюсь к нему; «Упанишады» меня свели с Шопенгауэром; вскоре, отрывши в книгах отца том «Мира как воли и представления», я увидел эпиграф, посвященный «Упанишадам»; и сказал себе:
«Отныне эта книга будет мне чтением».
(139) Ср. характеристику первых своих творческих опытов в письме Белого к Р. В. Иванову-Разумнику от 1–3 марта 1927 г.: «…в конце 1896 года я уже про себя пишу; помнится: какая-то несуразная поэма белыми стихами на тему «Крестоносцы», навеянная «Освобожденным Иерусалимом»; помнится: отрывок прозы для гимназического журнала, удививший товарищей «художественностью»; с 1897 года я уже, так сказать, перманентно пишу; энное количество стихов моих ужасно, безудержно декадентские; в этот период Вэрлен и Метерлинк — непроизвольные инспираторы моей беспомощной лирики; они — «дрожжи», а «тесто» дрожжей — Бальмонт и… представьте… Полонский, которым одно время я, Бог весть почему, увлекаюсь. (…) В эту эпоху я пишу неоконченную поэму под названием «Тристан» (5-стопный ямб). И какую-то ужасную философскую галиматью с претензией на Гете и на «Дон Жуана» Алексея Толстого; в поэме — духи цветов, ангелы, двойники. От всего осталось в памяти две невероятные строки:
О, — двойник, двойник!
О, — второй мой лик!»
(140) В цитированном автобиографическом письме к Иванову-Разумнику Белый приводит другой вариант текста своего «первого лирического произведения (кажется — 1896 год)»:
Кто там плачет над могилой
У подгнившего креста?
Это волны завывают?
(143) Приводим фрагмент этого текста:
…над «Вопросами философии» я. Перевод Веры Джонстон «Отрывки из Упанишад». Начинаю читать. (…)
Гляжу за окна: пролетает — ворона ли? С крыши на крышу слетает дымок, улетая: за крышу; понять, что такое рисуется перелетами клубов — нельзя. Так и слово: перелетает из строчек на душу, сквозь душу — куда? Видишь — вот, а понять, что рисуется тайнами слов — невозможно; душа передо мною моя — вся сквозная: разъятые шири пространства открываются в ней перелетами слов.
Отрываюсь от чтенья: ворона — ворона ли? Ах, другое какое-то все: непонятно, невидимо…
Видимо, слышимо — все, чего прежде не знал, что уставилось в душу:
— «Я — старое».
Было. Когда это было? Я тут начался; низлетал: из вот этой невнятицы. (…)
В «Упанишадах» я жил до рождения.
15.08.2024 в 18:51
|
Свободное копирование
