Долгое будущее - 553

Мы сидели четверо в Воркутинской тюрьме (это уже позже), статью нам влепили 58-8 — террор! Мы знаем: на расстрел ведут в тундру, там за холмом... Часа в два ночи приходят два вохровца (военная охрана), вызывают всех четверых: «Без вещей!» Ясно, что нас ведут расстреливать... Идем по направлению к тундре, мимо домов. Вдруг велят заходить в дом — это третий, или особый, отдел МВД, темно... В коридоре приказ: «Сидите ждите!» Ждем часа два-три, бегают мимо охранники с револьверами, занялся рассвет. «Идемте!» Мы встали. Конец... «Берите тряпки. Будете полы мыть!» Ну, мы обрадовались!..

Побеги всякие бывали, но очень редко...

1

Небольшой лагерь неподалеку от Усть-Усы. В пекарне работал некий Раппопорт, молодой человек, и с ним пожилой один, боевой такой, бывший военный. Я знал отца этого Раппопорта, который сидел в другом лагере. Так вот, у этих двух в пекарне всегда был лишний хлеб, и когда ненцы на своих нартах приезжали, они давали им этот хлеб. Через одного ненца-оленевода они устроили «заначки» с хлебом и продуктами в тундре до самого Нарьян-Мара, куда приходили за лесом иностранные корабли. Раппопорт с товарищем, когда ненцы появились у лагеря, ухитрились как-то, выскочили и на нарты... Домчали их олени до первой «заначки», а там их ждал тот оленевод со свежей четверкой оленей, а на следующей «заначке» еще и другой ненец их уже поджидал... Они добрались до Нарьян-Мара, а там и на английский корабль. Не поймали их. А ненцы ушли в тундру, как дым испарились!..

2 

Бывший офицер МВД, заключенный с малым сроком, был секретарем начальника лагеря. Он сделал себе нужные документы и с пропуском поехал в Усть-Цильму, оттуда улетел на самолете. Прислал телеграмму: «Ищите ветра в поле!» Никогда его не нашли, а телеграфистку ту чуть не посадили, но она сказала: «Такой прилично одетый, я думала, шутка к именинам!»

3

А вот еще случай я помню: в 1951 году в Речлаг, что был на восьмой шахте, прошел через вахту майор с портфелем, остановить его не посмели. Через час, когда развод на вахте сменился, майор прошел обратно под руку с прекрасно одетой дамой, своей женой по документам, — и они прямо к самолету — майор этот летчиком был. Ее долго потом найти не могли, но потом все-таки нашли... Добавили к десяти годам еще два года, но хотя все знали, что увез ее муж-летчик, однако она молчала, как немая, и его не смогли судить... (Это Зина Поваляева, которую я знала в лагере на Сивой Маске.)

Я ведал механическими мастерскими на восьмой шахте. Нарядчик приводит бывшего летчика. Я спрашиваю: «Кто? Что?» И вот что он мне рассказал (эх, фамилию его не вспомню!).

Он преподавал в одной из московских летных школ. Жена у него была молоденькая, замечательно красивая. Русская. И он сам русский. Пошел он как-то с ней в Большой театр, во второй ряд партера. В антракте к ней подошел офицер МГБ и попросил пройти за кулисы. Летчик разволновался, но она вскоре пришла смущенная и сказала, что завтра вечером ее вызывает не на Лубянку, а в какой-то особняк сам Берия. Что-то надо на машинке напечатать. Наутро, придя на работу, летчик получил приказ о назначении в Тифлис. Нужно было немедленно выехать. Он уехал, чувствуя что-то неладное, но приказ есть приказ. А от жены нет и нет писем. Он бросил работу, вернулся в Москву, а жены-то дома нет! Мать ему сказала, что жена с того вечера больше домой и не приходила! Летчик кинулся к своему начальнику и рассказал тому о бериевском особняке. И вдруг ему новое назначение: лететь на иранскую границу, и как только он туда прилетел, его арестовали и прямым путем доставили на Воркуту. Срок дали ему двадцать пять лет за «попытку бежать за границу». Вскоре меня (то есть А. Б. Бережанского) перевели с восьмой шахты; что с этим летчиком дальше было, не знаю. Интересное лицо. Лет ему было тридцать пять — тридцать семь...»

Это рассказал Анатолий Борисович Бережанский. А я вспомнила, как весной 1950 года Лола была еще жива и мы с ней вместе шли в паре; мы возвращались на обеденный перерыв из театра в зону. Прошли через вахту, стоит у нашей дорожки человек и кричит: «Берия — сволочь! Он с моей женой захотел жить, а мне за это двадцать пять лет сроку дал. Я летчик! Я на фронте дрался! Сволочь Берия!» Он кричал во весь голос — нам, нам! А мы шли, не поднимая глаз, окаменевшие от ужаса, что такое слышим. И когда пришли в барак, то и там между собой боялись говорить. Человека того мы больше никогда не видели... Конечно, это был тот самый летчик... Жив ли он?! Не расстреляли ли его в том же году? Несчастный!.. И она!..