Раз как-то глубокой ночью я возвращалась из Воркутинского театра на ОЛП (особый лагерный пункт), идти далеко, через реку, с горы на гору, кругом тьма кромешная, ни души, только электрическая станция — ТЭЦ — сияет огнями, возвышаясь над городом и рекой, как корабль, уплывающий в Вечность. Снопы огней где-то далеко.
К этому времени я была «расконвоированная»; в театре оставили только двух из заключенных женщин — меня и портниху. Я должна была идти без конвоя в полном одиночестве по установленному маршруту из лагеря в театр и ночью обратно в лагерь. Как я боялась! Семь километров в жестокий мороз, в пургу... Иной раз над головой в ночном небе свивалось и таяло зеленое полярное сияние... Ни разу ночью мне никто не повстречался, а в театре один из заключенных мужчин мне сказал:
— Вы не бойтесь — вас никто никогда не тронет. Идите смело.
Легко сказать...
Помню, раз в пургу я упала на дороге и завыла в голос ветру, умирая от горя, страха и усталости. Изнывая от мысли, что не хватит сил подняться и я тут замерзну, пурга занесет сугробом...
Мысль о детях моих, упрямая воля дожить заставили встать, довели до лагеря...
На вахте дежурный надзиратель сказал мне:
— А мы уж думали...
И вот сейчас, когда я сижу в тепле, в красоте и уюте моей маленькой московской квартиры, в памяти моей гак явственно возникает темное небо, а на нем полыхают, сливаются, тают бледнозеленые лучи — и вдруг весь купол небесный озаряется фосфоресцирующим светом и розовеет, и алеет, и бледнеет, угасая... Долго длится эта тихая небесная игра. Я гляжу, запрокинув голову. А кругом бескрайние снежные просторы... Мороз, как кипяток, захлебываешься, задыхаешься от холода, тяжко дается ходьба...
И еще помню. Мы ночью идем парами все вместе из театра в лагерь. Вдруг окрик конвоя: велят нам отойти к обочине дороги, и мимо нас шагают ряды мужчин — понурых, горестных — темная масса; кругом конвоиры с автоматами и конвоиры с собаками на ремнях, собаки яростно лают и бросаются на людей, а те бредут медленно, тяжко, свесив головы, опустив глаза долу, руки назад... да многое вспоминается.
Всех заключенных удалили из театра в 1952 году. Наконец последних — портниху Елизавету Михайловну и меня — тоже списали. Оставили в театре лишь «вольных» да тех, кто уже освободился.
В феврале 1952 года стояла лютая стужа, этап отправлялся за семьдесят пять километров или немногим больше на Сивую Маску, в совхоз «Горняк». Невыносимо грустно было покидать театр... Впереди меня ждала полная неизвестность. Но в момент отправки, помню, до глубины души я осознала с облегчением, что дорога на Сивую Маску лежит к югу! И что вместо тундры там будут уже карликовые березки и ели... Как сильно тосковала я еще и по деревьям!
Спасибо вам, дорогие Григорий Маркович и Ольга Владимировна, за Доброту.
Свободное копирование
