Долгое будущее - 432

14 января

Я все вспоминаю Бабушку. Вчера мне звонила еще одна из моих любимых старушек. Я всю жизнь относилась к старушкам с нежностью. Моя Бабушка была чудесной, обаятельной старушкой! Хотя я не вспоминаю ее как «старушку», а вот ту, Кисловодскую Бабушку, высокую, стройную, не седую (она поседела уже к восьмидесяти годам). Она выращивала особые кусты роз: с одной стороны лепесток бледно-желтый, с другой — розовый, или крупные белоснежные розы, или розы лимонного цвета с божественным запахом... и мои любимые маленькие чайные розы. Домик Бабушки в Кисловодске белый, с большой застекленной верандой, а с другой стороны балкон; за домом сад, где скалы и дремучие заросли яблонь. Весной цвели все эти яблони, вишни, груши, боярышник... Мы с Юрой обожали Бабушку и Верочку. Куры были белоснежные, несли большие розовые яйца. Бабушка разговаривала с курами, и мы видели, что они понимают Бабушку и по-своему тоже разговаривают с ней. А церемониал с выводкой цыплят! Корзинка с желтенькими крохотулями, принакрытая теплой шалью. Бабушкина нежность ко всему живому, к зверям, цветам, ее участие и помощь обездоленным, несчастным. Бедная Арина с пятью детьми иногда заходила «наведаться», и Бабушка откладывала в сторону то курточку, из которой немного вырос Юра, то платьице мое, то банку варенья, то курицу — «это Арине, ведь пятеро у нее». Сиротка чувашская девочка, руками Бабушки омытая, одетая, наученная грамоте и определенная в школу. Она долго жила у Бабушки. Отставной солдат — безногий старик на деревянной «ковыляке»— он тоже жил у Бабушки. Горький пьяница. Бабушка жалела его и кормила, он жил у нее внизу, в нижней кухне. «Работать бедный, не может, отвоевался, а что пьет, так это не порок, а мучительная болезнь», — строго говорила Бабушка. А Иван Иванович, капитан в отставке, старик, Бабушкин поклонник в дни юности и преданнейший друг на всю жизнь. Он с благоговением говорил о ней нам, детям, и рассказывал, как она спасала раненых в турецкую войну. У Бабушки был за ту войну Георгиевский крест, лежал он в красного дерева шкатулочке. Я берегу этот орден и повязку с красным крестом. Она по-церковному религиозна не была, но была религиозна по-своему. Часто перечитывала Ренана. Двоюродным братом Бабушке приходился поэт Языков. Она сама в молодости писала стихи. Страстно любила лошадей и наездницей была замечательной. Помню, ее амазонка из зеленого тонкого сукна хранилась в сундуке как память о далеких днях молодости. Делала сама все. Не только по дому и саду, но мостовую перед домом сама чинила, и дом снаружи сама красила, и крышу чинила. Только печь не умела ремонтировать. «На это надо особый нюх иметь», — говорила она. А как она готовила! Грузинские блюда с травками, с шафраном, с мускатным орехом. Разные крошечные пирожки, кулебяки с вязигой и цыплятами, торты, куличи, наливки!.. И ослепительная чистота и уют ее домика. Вечерами она читала нам Диккенса, Гоголя, Немировича-Данченко. Читала замечательно и вместе с нами переживала драмы книжных героев. Мы были отчаянные шалуны, но «наказывала» Бабушка только злые поступки. «Не делай зла никому и никогда» — вот был ее девиз. Любила у себя гостей принять. Но сама в гости ходила редко. Гордая была, ух! Королева по осанке, когда, бывало, мы шли с ней в кисловодский парк или еще куда. Так живо вспоминается мне все, связанное с ней. Друзья многих лет, преданные, нежно любившие ее: архитектор Апышков, академик Владимир Андреевич Стеклов, физик-математик, женатый на Бабушкиной племяннице Ольге Косякиной. Доктор Житков, капитан Иван Иваныч... Доктор Житков играл Шопена так, как я не слышала уже больше. Играл Шопена и молодого, новатора тогда — Скрябина. «Лунная» музыка, «неземная». А мама играла по-земному: от яблонь, от сада, от красоты своей, тогда роскошной; она сама была как розовая роза, элегантная, шелестящая, душистая. Вечера над Кисловодском, темное небо, сиявшее звездами, далекая музыка из курзала, дремотно-ночной аромат табака, вербены. Верочка больше всего любила запах вербены... Верочка, моя тетка, добрая и мудрая, старшая дочь Бабушки, самая моя любимая. Верочка и Бабушка. Я не знаю, кто из них был лучше и кого я больше любила. Но я любила их обеих гораздо больше, чем свою мать.

Я начала писать о той старушке, Екатерине Васильевне Колосовой, что звонила мне вчера, но отвлеклась воспоминаниями о Бабушке... с которой эта старушка тоже связана. Ее муж, Владимир Владимирович Держановский, музыкальный критик, был поклонником мамы, ее пения, ее игры на рояле. Екатерина Васильевна Колосова в прошлом замечательная певица. Она пела недолго в опере Мамонтова. С Шаляпиным, с Забелой-Врубель. На стене ее комнаты среди других фотографий и портретов висел ее собственный портрет — она в роли Травиаты. Молоденькая, с живыми черными глазами, очень изящная, своеобразная. Композитор Мясковский Николай Яковлевич, который всю жизнь бывал у них по четвергам и воскресеньям и сейчас бывает, говорил мне как-то о ней: «Такого голоса и точного слуха, такой тонкости исполнения я никогда уже больше не слышал. Она пела то, чего никто не пел ни до нее, ни после, — труднейшие романсы Дебюсси, Стравинского, юного Прокофьева. И как пела!» Но пела она очень недолго. Почему она перестала петь в расцвете сил, молодости, таланта? Не знаю. И, кроме нее самой, не знает, по-моему, никто. Сережу Прокофьева «вывел в люди» Владимир Владимирович Держановский. Я помню Держановского уже старичком с длинной бородой, с острыми глазами и злым языком. Ко мне они оба относились с нежностью, после того как я им пела в Абрамцеве, хотя этим искушенным знатокам я пела простые мои песни. Екатерина Васильевна постоянно мне твердила: «Не надо вам учиться! Идите прямо на сцену. Вас сцена научит всему, что вам нужно. А будете у учителей учиться — только испортят голос». Так оно и случилось... Я не послушалась ее. Цаплин говорил мрачно: «Учиться надо! Нельзя так». Я и стала «учиться». И никогда уже то, что я умела бессознательно делать, не вернулось — то дивное пианиссимо на верхнем соль и выше... и любимая нота моя — ре среднего регистра. После четырех месяцев занятий с некой Зинаидой Вацлавной Афанасьевой я перестала петь совсем, я не могла даже этого любимого прежде ре взять! Только с помощью Кунина вернулось что-то. Кунин помог. Милый, одержимый вокалом старик.

Екатерина Васильевна Копосова-Держановская старая стала. Бедная как мышь. Умер Владимир Владимирович еще в первый год войны от недоедания. Она живет тем, что продает последнее, переписывает на заказ ноты, помогают ей, как могут, Прокофьев и Мясковский. У Сергея Прокофьева новая жена Мира. Екатерина Васильевна о ней очень хорошо отзывается. Он разошелся с Линой Ивановной, которую многие считают вздорной. У нее двое сыновей от него, красивые, хорошие мальчики.

Плохо старым в нашей стране. И слабым. Пожалуй, особенно в этом послевоенном году...