Долгое будущее - 369

1 декабря

О неожиданном визите я рассказала, конечно, Доротее. Она сказала, что, судя по всему, эта Элизабет работает в посольстве.

— Я выясню и скажу вам, Таня. Послушайте моего совета: не общайтесь с ней. А впрочем, как хотите. — И стала подробно расспрашивать меня о каждом слове американки.

Доротея не удивилась факту посылочки и сказала, что Бен одну меня любил за всю свою жизнь. И что, вероятно, он будет посылать мне посылки.

— Только странно, что она его самого не видела... — Это Доротею как будто больше всего удивило.

Не пойму я, что за жизнь у самой Доротеи! Дом — полная чаша по нынешним временам, она всегда меня вкусно кормит, одета прекрасно, но живет как сыч, — никуда неделями не ходит, никого не видит, кроме своей мрачной домрабы Елены Ивановны. Дороти некрасивая, нет в ней элегантности, но очень умная. Гуляют они вдвоем вместе с рыжим сеттером Зевчиком. Доротея вечно озирается, я давно считаю ее не вполне уравновешенной. По-моему, у нее мания преследования. Да и немудрено... Особенно после тридцать седьмого года. Наверное, Артур сидит.

Рассказала про американку Майклу. Он вцепился в возможность послушать джазовые пластинки, сказал, что пойдет вместе со мной, если меня пригласят в гости, и возьмет с собой гитару. Потом мы оба признались друг другу, что отчаянно боимся, но отчаянно жаждем приглашения. Оное последовало. Надо было видеть, как мы с Майклом топтались в страхе и нерешительности у подъезда дома на Сивцевом Вражке, где квартира Элизабет и ее подруги. Мы даже ушли было, но устыдились, вернулись и, решительно поднявшись по лестнице, махнули на все рукой и позвонили. Искушение заглянуть в запертую комнату Синей Бороды было непреоборимо.

Дверь открыла сама Элизабет, бешено элегантная; подруга ее проще и, пожалуй, приятнее. Обе, конечно, принадлежат к «высшему свету», судя по полному отсутствию вульгарности и безупречному английскому говору, что так редко бывает у американцев. У них квартира из трех комнат, причем одна из них огромная. Раньше здесь жил Л. Фишер с семьей.

— Американец, известный журналист, он уехал в тридцать шестом — тридцать седьмом году обратно в США, — мимоходом сказала Элизабет.

Какое совпадение!.. Роковое совпадение!

У американок удивительно красиво, просторно, мебель ультрасовременная, из светлого легкого дерева. Ужин подавала настоящая горничная в белом крахмальном фартуке и в наколке. Я забыла, что такие водятся на белом свете! Горничная, конечно, наша русская, приятный скромный вид, но глаза зоркие.

Мы пили тот, мой любимый итальянский вермут мартини, и росси, и еще что-то. Мы слушали пластинку за пластинкой; у них такой проигрыватель, словно оркестр играет тут же рядом. Бенни Гудман поет изумительно, особенно песенку про «Белое, или Снежное Рождество». Я ее дома молниеносно перевела, но ведь петь про рождество у нас цензура не даст!.. Мы ушли, нагруженные нотами и журналами. Я видела, что Майкл не прочь согласиться взять и пластинки, но я нахмурилась, и он удержался. Конечно, прощаясь, и она и мы понимали, что с этого раза будем видеться, к нашему обоюдному удовольствию. Да, этот визит к ним доставил мне небывалое, острое, высочайшее удовольствие. И жутко мне, ведь с иностранцами видеться опасно.

Затем Элизабет с подругой были в гостях у меня — я угощала всего лишь чаем и водкой. Потом я взяла гитару и спела им несколько русских песен. Я видела, что им нравится. Они просили помочь купить русские костюмы и вышивки, — я про себя подумала о своих... Может быть, и обменяю их на продукты или на одежду или обувь. На ногах у меня старые туфли — вот-вот развалятся.

Была я еще у Элизабет, но уже без Майкла. Я предупредила ее, что ни с кем не хочу знакомиться, но за ужином был возлюбленный ее подруги: не слишком молодой красивый военный, он завтра улетает в США, и видно было, что бедная его любовница сильно огорчена. Элизабет шепнула мне, что в Штатах у него жена...

Вечер был еще более «изысканный», так как присутствие Майкла всегда вносит нотку вульгарности. Как это ни странно, но тогда как с французами, например, я всегда чувствовала недостаточность своей культуры и бывала скованной, с американцами я всегда чувствовала свое превосходство. Я бывала заранее уверена, что я культурнее, тоньше, умнее их. А вот с французами — наоборот. В Испании я чувствовала себя дома, абсолютно на месте, испанцы были для меня «своими». Англичане были очень близкими, понятными и приятными. А вот немцы — чужими совсем, как марсиане. Что-то в них мне всегда было чуждо и неприятно, и это было так до войны! Не странно ли?

Побывав у Элизабет, я чувствую, словно совершила далекое путешествие, словно увидела Таити или Бали. Воистину ее квартира — экзотический остров по своему комфорту, обилию еды: масла, кофе, дивных вин, одежд, пластинок и диковинных книг. Интересно! И как невыразимо грустно, что этого всего надо бояться, надо быть начеку, как бы не заговорили о политике... Наоборот! Мне так хотелось бы, захлебываясь от гордости и любви, говорить этим сытым американцам, какая великая и чудесная наша страна — СССР! Как тяжко досталась нашим людям победа, как бились наши люди, как талантливы, жизнеспособны, выносливы русские люди! О, я бы таким была агитатором! Но страх, гнусный страх сковывает мой русский патриотизм. Я так многого не могу, не умею понять в нашей жизни. Ну зачем, за что держат нас в страхе? Ведь мы выиграли эту войну! Ведь мы бились за Советскую власть! Мы ее защищали! Я говорю «МЫ» с полным сознанием своего права на это. Да, и моя, пусть малая, малая доля, но я тоже билась за нашу Родину! А я должна бояться! Ну почему? Как будто я сама не знаю, как разговаривать и как себя вести! С кем бы то ни было! Ведь не ребенок же я, не дура же! А я должна бояться, как дура! Почему?!