Долгое будущее - 232

3 декабря

От Цаплина ни одного письма. Еще в октябре я послала телеграмму с просьбой продать патефон мой. От него ни копейки. Продаю Судейкина «Божью мать», которую я так любила. Все картины, что дарил мне Григорий Васильевич, я давно отвезла ему, на него обозлившись. Помню, позвала на подмогу соседку Женьку Стрелкову, и мы с ней погрузили на такси и «Портрет Петра Первого» Антропова, и пейзаж Сомова, и дивный букет Чехонина, и пейзаж Крымова, и еще две-три Бенуа и Борисова-Мусатова, но «Божью матерь» он мне потом снова притащил. Дивная вещь! Ее написал Судейкин. «Божья матерь» с младенцем, обрамленная пунцовыми розами, — одна из лучших его картин, хотя написана в непривычной ему манере.

Надо достать десять тысяч рублей и дать их Воронову. Познакомилась у Жени с некой адмиральшей, которая желает жить в Москве, обязательно в нашем доме. Обещала ей, если поможет с квартирой в смысле хлопот, дать на полгода третью нашу комнату. Она взялась помочь. Я познакомила ее с Вороновым. И она уже — молниеносно — имеет комнату в нашем доме — он устроил. Но с квартирой она мне не помогла. Стоит описать ее самое и ее «прием» Воронову, как некую иллюстрацию к нашим нравам.

Она — молоденькая, крашеная блондинка. Элегантна в дурном вкусе, но чувствуется щука большого плавания. Вечер начался с того, что она попросила меня прийти пораньше, дабы защитить ее от некоего казахского министра, визита которого она ожидала. Позже должен был явиться ОН, то есть Воронов. Казах (заместитель председателя казахского Совнаркома) пришел. Рябое косоглазое лицо. Ужасающе распущенные манеры. Ей нужно было получить от него какие-то небольшие блага. Она извивалась перед ним, хохотала, обольщала. Он загнал ее в ванную, откуда она довольно быстро вылезла растрепанная, в растерзанной кофточке, помятая и с подтеками губной помады на крупном ротике. Я позвала ее в уголок и сказала, что, если Воронов застанет ее во флирте с казахом, весь ее «престиж» (ха-ха!) лопнет. Она живет в хорошем большом номере в гостинице «Москва». Всюду понатыканы фотографии ее мужа-адмирала. У него тонкое, умное лицо.

Воронов пришел, а казах исчез. На столе появилось вино и спирт. Селедка, сардины, картошка и даже сахар к чаю. Воронов держался просто и весьма прилично. Спирт пить не стал. Вина выпил в меру. Мы сидели втроем — он разоткровенничался. Сказал, что он бывший беспризорник, вор, мимоходом и небрежно сказал: «На моей судьбе шестнадцать мокрых дел, то есть убийств». Мы с Наташей (так зовут Щучку) не уточняли. Врал он о себе интересно, улыбался, показывая гнилые зубы, которые неприятно удивляют на его свежем и молодом лице. Прошлое у него, по его словам, очень страшное, особенно оттого, что он и не считает его страшным или дурным. Наоборот, он им бравирует: вот, мол, я какой, а теперь вышел в люди и сижу с вами, милые дамы!

О квартире моей сказал, что дело трудное, подвигается неважно, квартир в Москве нет. Предложил сделать подлог с квитанциями, будто мы платили за квартиру. Я категорически отказалась, пояснив, что подлог и вранье в делах для нас с Цаплиным — дело непривычное и все равно мы его не сумеем «провернуть». Он усмехнулся, и я почувствовала, что он окончательно понял, что я идиотка. Тут пришел новый гость: красавец моряк. На нем бриллиантовая звездочка и какая-то золотая нашивка. Спросила, что за нашивка. Оказывается, это вместо шести орденов. Он наш военно-морской атташе в Англии. Дипломат. Наташа в него влюблена. Моряк очень мил, воспитанный, умный и держит себя достойно. О себе — ни слова. К Наташе, по-моему, довольно равнодушен. Моряк тут же договорился с Вороновым о квартире для себя. Правда, у моряка всякие наркомовские письма к Пронину, да и шесть орденов — дело, конечно, солидное. Моряк вообще был единственно приличной нотой за весь вечер. Наталья старалась быть «дамой общества». Но ее скверно крашенные волосы, ее манеры и визгливый хохот ее выдают.

Принимая во внимание, что жены наших больших людей военного мира почти все крашеные блондинки, для Воронова она вполне «дама», хотя бы она тут же и отдалась ему самому под пьяную руку. Он просто счел бы это «благодарностью» за комнату. И очень возможно, между ними это уже согласовано. Или уже было.

А меня, когда я с такими, душит тоска и скука. Непонятно, зачем я была там. Жаль времени, истраченного на фальшивые ноты. Вообще все это звучит как самая пошлая из всех песен Никиты Богословского.

Квартиры мне Воронов вернуть не поможет. И не может. Куда ему? Даже если я ему и сумею дать десять тысяч рублей. Чую недоброе. Всю ночь я сегодня кричала во сне и плакала. Алена и Ванюша!