Долгое будущее - 229

22 ноября

То, что война сделала Цаплину, — ужасно. Я еще надеюсь, что где-то он спрятал свои лучшие скульптуры! Неужели все, что он создал, погибло?! Вчера с Поповым — председателем Московского художественного фонда — мы были в сарае на Каляевской, где свалено ничтожное количество цаплинских наименее ценных скульптур.' Когда мастерскую должны были занять, звонили в МОСХ, чтобы они заплатили те гроши, которые надо было внести за мастерскую. Они не заплатили. Погибли произведения, которых добивались лучшие музеи Европы. Цаплин их там, за границей, не продавал, вез к себе, для своей страны все лучшее, что сделал. И вот теперь нет его скульптур. Боюсь думать о том, что будет с ним, когда он это узнает. Если я больна от этого, то что же будет с ним?! Вчера я пришла домой и свалилась. Заснула каким-то свинцовым сном. Мне так жаль Цаплина, будто ножом мне режут сердце. Мне жаль его скульптур! Он жил, работая. Он жил, высекая из камня и вырубая из дерева свои мысли и чувства. Он любил свои скульптуры больше, чем Алену, больше меня, больше всего на свете. И когда работал — он становился спокойным. Он ценил мое мнение (но с ним, конечно, не считался). Если я говорила: «Это хорошо», он был счастлив. И говорил: «Татьяне дано понимать». Когда я подумаю, что нет его «Мандриллы», нет его «Музыки», — мне делается скучно жить. То, что война уничтожает искусство, — это страшнее, чем то, что она уничтожает людей. Люди родятся и умирают. Но искусство — неповторимо. Оно является выражением лица народа, его душой. Я считаю Цаплина самым интересным скульптором нашего времени в нашей стране. И вот то, что он создал, — погибло!.. Но надежда еще теплится во мне.