Долгое будущее - 211

4 июля

Если б я была Богом — я бы дала человеку возможность (по желанию) прожить две жизни: одну как ему полагается, а вторую — начиная с сознательного возраста и до конца, имея в наличии весь накопленный опыт. Заново. Снова. Так многое мы просто не знаем. Мы даже того не знаем, что следует верить своим предчувствиям. А мы говорим себе: «Нет, я ошибаюсь! Посмотрим, подождем. Это, наверное, не так!» И в конце концов выходит, что вначале мы не ошиблись... Но мимо, мимо...

Вспомнился мне Париж. Только один раз за всю мою жизнь я видела идеальную настоящую красавицу. Я жила тогда в скромном парижском отеле, как раз возле Люксембургского сада — Отель д’Одеон. И ходила на ближнюю станцию метро мимо одного фотографа. В витрине красовалось много портретов и в центре среди них — две или три большие фотографии женщины с изумительным лицом, восточным каким-то... Гладкие волосы, миндалевидные большие глаза, точеный нос, рот дивного рисунка — все упоительно, трогательно, прекрасно! Я всегда любовалась на фотографию и думала: да где же он такую нашел? Она была неправдоподобно красива. А уж если она вправду есть такая на свете, то, наверное, богата и живет в роскоши. Словом, как драгоценная картина в Лувре или редкой воды бриллиант — ей полагалось жить как уникуму.

И вот однажды в прекрасный солнечный день иду я мимо фотографа, и из его лавки выходит Она. Я остолбенела. Она была бедна! Это было совершенно очевидно по простенькому ее пальтишку и изношенным туфлям. Шляпы на ней, слава богу, не было. Она шла легко и просто, молоденькая, тоненькая и такая красавица, что люди глазели на нее, оглядываясь. Она шла в кольце пристального восхищенного внимания, шла как будто она одна идет по этой шумной, многолюдной парижской улице. И ясно было, что ни одному фланеру-французу в голову не придет приставать к ней. Она была слишком красива. Только какой-нибудь набоб мог разрешить себе приволокнуться за ней!

Попробую описать ее: темно-каштановые волосы, собранные в узел на затылке, прическа на прямой пробор. Смугловато-розовая кожа. Черные, большие, словно загнутые кверху у висков глаза с длиннющими ресницами — длинными стрелками. Тонкий, чуть с горбинкой нос. И розовый боттичеллинский рот. Идеальный овал лица. Тоненькая, не очень высокая, на вид лет двадцати пяти. Все люди — как люди, красивее, хуже, лучше. Но в общем одной породы. А она была особой, другой породы. Ведь к разным породам принадлежат обезьяна и человек. Ее нужно было бы, следовало бы, показывать людям задаром или за деньги, уж не знаю, но чтоб люди могди смотреть и получать наслаждение. С ней не хотелось ни говорить, ни вместе есть или спать, а просто любоваться на нее — вот и все. И чтобы этим она существовала, а не какой-то работой или еще чем.

Я шла за ней. На нее так смотрели, что, очевидно, избегая этих взглядов и возгласов, она скользнула в метро. Там было пусто, на платформе стоял в одиночестве матрос, такой молоденький матросик. Он взглянул на нее и остолбенел. Это было очень смешно: он стоял, разинув рот, и смотрел на нее во все глаза. Она усмехнулась, подошла к нему и нахлобучила ему на глаза его матросскую шапочку. В эту минуту примчался поезд. Она вскочила в вагон и... больше я ее никогда не видела.

Ночь сегодня невыносимо прекрасна, и мне соответственно невыносимо грустно! Яростно хочется ласки, родного плеча, быть «вместе». Вот этого «вместе», которое я ищу всю жизнь «как пущена стрела из роковой пращи»...