Долгое будущее - 208

16 июня

Я жила последние дни бездумно в моей комнате, с цветами на окне, с картой Майорки — подарок миссис Стайхен. Изысканнейшая миссис Стайхен вышила мне в подарок эту карту в духе «примитива», а люди, которые здесь видят эту карту, думают, что это ребячья вышивка, не понимая, что в этой простоте — изыск и что это нарочно. Была она разведенная жена знаменитого фотографа Стайхена в Нью-Йорке. Жила на берегу залива в ПольензаПуэрто. Но все это так далеко, словно на другой планете. Так, пожалуй, и мы часто относимся к древнему искусству.

Всю весну я жила, сознавая всю оторванность моей комнаты, с ее атмосферой, от действительности сегодняшней. После ночей, наполненных стихами Пушкина, Блока и Пастернака, моими песнями, философствованиями моих друзей о чувствах, книгах, театрах и прочее — порой эта комната отделялась от гостиницы и Новосибирска и летала где-то в поднебесье. О пище, о картошке, о нашем военном житье-бытье тут не говорили. Я сознательно устроила себе полную отрешенность. Зная, что это быстро кончится. Я бегала на «барахолку» продавать вещи, но это было совсем не в счет.

Всю жизнь я любила базары, и даже этот новосибирский рынок был для меня не неприятной частью «быта», а приключением и развлечением. Приятно видеть, хотя бы и в платоническом плане, много молока, овощей, масла, кур! Я почти забыла вкус многих ед. Приятно видеть, что если б была возможность, т. е. деньги, то можно было бы иметь сахар. Приятно видеть упитанных торговок. Одно сознание, что все это есть, уже само по себе приятно. И, может быть, у очень многих, продающих вроде меня последние тряпки, такое же ощущение, несмотря на недоступность всей этой «роскоши». На рынке все оживлены. Заинтересованы. Царит атмосфера приключения. Но зато довоенной рыночной миролюбивости и добродушия в помине нет. Снуют оборванные, голодные, очень страшные мальчишки-воры. Инвалиды войны на костылях, безрукие, часто с изуродованными ранеными лицами, продают папиросы. Продается все: от папирос до изюма, по одной изюминке — редкость! — по баснословным ценам. И все же какието люди покупают. Это те же самые люди, которые продают, так как заработка не хватило бы и на четвертую часть этих цен.

Не хочу думать о войне.

К черту картошку, злобу, голод и тому подобные гадости.

Приходила бедная, исхудавшая, желтая от голода и горя чтица Желкевич. Я отдала ей все, что у меня было из денег и еды. Сын ее бесследно исчез... в плену? А она, оказывается, была выслана из Ленинграда после убийства Кирова в числе множества других... Я уверена, что она ни в чем не повинна... Мучительно жаль ее. Я молчу. Ни о чем ее не спрашиваю... Она сама мне рассказывает. Я дала ей все, что могла...

На рынке вчера какие-то два баяниста лихо грянули «Отраду», и я, как была — платье с юбкой для продажи через плечо, — запела на весь рынок «Отраду». Потом пела «В землянке», потом «Любимая» и «Синий платочек». «Вы наша, ленинградка?! Подождите, не уходите!» — говорили баянисты, но я умчалась. Кругом собралась толпа; на мне нелепо-очаровательная шляпа от Елтовской! Видик! Народу масса. Играли баянисты лихо, по-кабацки. Крепко тряхнув им руки, я удрала. И тут одна толстая гражданка, крайне неэлегантная, купила мое элегантнейшее парижское платьице, которое я носила в Абрамцеве.

Грянула гроза, я вымокла до нитки, но чудесно было бежать босиком через пустынную площадь и купаться в ливне. Сейчас пью кофе, заедая его гоголь-моголем. Единственное мое подспорье — это кофе, который купила осенью предешево в магазине. Я запасла мешок, и он спасает меня и всех моих друзей. Увы, пью его без сахара.