Долгое будущее - 197

29 марта

Вечерами ко мне заходит писатель Андрей Успенский. Он поет мне бандитские песни и, несмотря на то, что он сибарит, имеет прелестную жену, двоих детей и «положение», — Сидрер про него правильно сказал, что он «босяк», но в высоком смысле этого слова. Он хорошо поет и говорит мне, что я очень талантлива, необычайна и прочее. Он ведь из Пятигорска. Я нежно отношусь к нему. У нас дружба. Он веселый и умный. Вчера мы с ним вспоминали Пятигорск девятнадцатого года и Вертинского. Вертинский пел песенки, начал петь в четырнадцатом году в маленьких кабачках Москвы, в костюме Пьеро, с подведенными глазами. Пел «песенки Вертинского», названия которых говорят сами за себя: «Кокаинеточка», «Лиловый негр», «Ваши пальцы пахнут ладаном» и прочее. Песенки его стали необычайно популярными. Причем отношение к ним было странное: издевательское, насмешливое, но они все же нравились, в них была своеобразная «гнилая» прелесть. Даже моя мать — строгий академик в музыке — купила ноты, помню, несколько штук. Но в доме их петь запрещалось, папа презирал их как «дурацкую пошлость». Конечно, знали и пели их только буржуазно-интеллигентские круги. Но к девятнадцатому году Вертинский стал больше чем певцом «Кокаинеток» и «Мокрых бульваров Москвы», — он стал выразителем мироощущения гибнущей русской буржуазии в годы революции.

Страшная, жестокая пора порождала эти изысканные, циничнопечальные песенки. В девятнадцатом году, при белых, осенью, он приехал с концертом в Пятигорск. Тайком от своих я с компанией молодежи удрала на его концерт. Мы были очень молоды — четырнадцать-пятнадцать лет. Мы шли с заранее приготовленными (морально) гнилыми яблоками, чтоб забросать ими этого изнеженного, извращенного молодчика. Он вышел на эстраду — высокий, стройный, молодой, с приятным усталым лицом, блондин в черном фраке, сером жилете и с белой хризантемой в петлице. Он начал петь так просто, так искренне, так от всего сердца, что мы были покорены. Пел он уже не специфическую «Кокаинеточку». Пел разочарованность, осмеянную любовь, не боялся назвать себя в одной песенке «смешным скоморохом». Голос был небольшой, необычайно приятного тембра, и своеобразная манера выговаривать слова. В сущности, он пел говорком. Слова песенки фальшивые, слезливые и в большинстве просто глупые — в его устах делались чистыми и печальными. Пел человек с усталым и грустным сердцем, мечтающий о Любви и Красоте, но заранее скептически знающий, что «идеалов» нет. В одной-двух его песенках звучала даже гражданская нотка: например, знаменитая и глубоко трогавшая «На смерть юнкеров»:

Я не знаю, зачем и кому это нужно...

Кто послал их на смерть недрожащей рукой!..

Конечно, Вертинский эмигрировал с белой армией за границу. Когда я в 1930—1932 годах была в Париже, он пел там с большим успехом. Не только русские белые эмигранты, но и французы ходили на его концерты. Он напел много пластинок, голос окреп, звучал лучше. В песенках его были уже «парижские» темы, но главным образом была тоска по России, и в одной из песенок он прямо признавался, что если б его только пустили, то он бы «целовал эту скудную русскую землю». Он писал тексты песенок сам. Во всяком случае, большинство его песен — слова и музыка — написано им самим. Интересно, что люди, которые бегали на его концерты и упивались его пластинками, стыдились этого. В увлечении им, конечно, было для многих нечто порочное. И у нас сейчас говорить о том, что Вертинский — яркий талант, одиозно. И все-таки я скажу, что он был ярким талантом не только как певец, но как создатель своего особого жанра — жанра, абсолютно созвучного своей эпохе. Где-то сейчас Вертинский