Долгое будущее - 195

6 марта

Кругом интересные люди. И мне жаль, что я так мало рассказываю о них. Сейчас сюда на концерты приехал Анатолий Доливо. Для меня это праздник. Он очень постарел. Поет от литературы, от слова. Но какое искусство! Пение — это страшная вещь: ни в чем так не обнажается душа человека, его внутренний мир. Актер может быть и глупым и дурным — в конце концов его прикрывает то, во что, в кого он играет. А певец поет от самого себя... И вот Анатолий поет — и чувствуется сила мысли, идеализм, страстное желание гармонии. Если б мне заказали рассказать о нем — как бы я это сделала? Постараюсь.

Портрет Анатолия Доливо

Публики в зале много. Чужие, «непосвященные» — спокойны, «доливисты» волнуются за своего Доливу. Ибо он так своеобразен и так им самим не нравился вначале, что им страшно: а вдруг все эти чужие никак его не поймут, не оценят? Сцена ярко освещается. Выходит пожилой человек, некрасивый, хромой, опираясь на палку. Он ловко кладет палку на рояль и, чуть качнувшись, застывает у рояля. За роялем молоденькая пианистка. Во все глаза смотрит она на певца и ждет, когда он кивнет ей. Все чувствуют, что певец страшно волнуется. Слегка откашлявшись, он берет стакан с чаем, который стоит на крышке рояля, и отпивает глоток. Потирает руки. И задавленным манерным голосом говорит: «Музыка Верстовского, слова Пушкина, «Черная шаль». Непосвященные с любопытством, настороженно ждут. Им уже не нравится этот манерный голос, неестественность позы, скованность рук и волнение певца, которое ощущается всеми. У посвященных падает сердце. Спеть в наши дни «Черную шаль»! Это же безумно трудно. Но певец уже увидел эту черную шаль, он слегка приподнял руку — ему хочется отогнать ужасное, неотступное воспоминание. «Гляжу как безумный на черную шаль, и хладную душу терзает печаль» — и с первых же слов слушатели понимают глубокую серьезность того, что произошло с этой черной шалью и с тем, кто об этом им рассказывает. Уже на середине доливисты облегченно вздыхают. Доливо не подвел, он все тот же волшебник. Пусть «чужие» пока что кашляют в зале и кое-кто шепнул соседу: «Ведь голоса-то нет!» — все поймут к концу. Доливо кончил про «Черную шаль». Доливисты благодарно аплодируют, но чужие все еще чужие. И певец еще очень волнуется. Он поет «Птичку» Дюбюка — я ему подарила этот романс, — поет легко. Доливисты в восторге. Чужие уже чуть смягчились. После четвертой вещи доливисты окончательно успокаиваются и уже не аплодируют, это делают за них «чужие» — аплодируют исступленно, восторженно. И к концу концерта вся публика дружно устраивает овацию певцу Доливо. А он стоит у рояля, помолодевший, и некрасивое его лицо прекрасно.

Мне снился сон — я рыдала от счастья и печали, — проснулась в слезах: будто приехал оркестр гитаристов, и они оказались испанцами с Майорки. «Как поживаете, друзья?» — сказал мне дирижер оркестра, — мы держали друг друга за руки, и войны не было, и я со всеми здоровалась и плакала от радости.

В концерте пою четыре песни Сидрера.

Партизанка

(Чьи слова, не знаю)

Убили партизанку на рассвете,

Две ночи длились пытка и допрос.

Прощаясь, трогал подмосковный ветер

На лбу девическую прядь волос.

                                       И т. д.

Эта песня замечательная. Если б я могла поднять ее на ту высоту и пространственность, которая мне в ней звучит. Но, Боже малых сил, как я мала!..