Долгое будущее - 173

20 мая

Как это ни дико и ни странно, но вчера, когда Вадим Шершеневич умер, около его жены, Марии Михайловны Волковой, не оказалось никого, кроме меня. И я вчера спала рядом с ней, и сегодня стояла у гроба с ней вместе, и вместе мы везли гроб. Около был еще славный человек, москвич, литературовед Николай Давыдович Оттен — а остальные были уже по ту сторону черты человеческого горя. Люди боятся чужого горя. И это нормально, конечно. Но я сочувствовала и понимала ее горе женщины, любящей й любимой. Бедная... — увидеть его в гробу, слышать, как забивают гвозди и опускают в могилу...

Вадим Шершеневич был интереснее как личность, чем как поэт и переводчик. Я помнила с юности его знаменитое: «Мы коробейники счастья, кустари задушевных строк», — но познакомиться довелось здесь. Он был высокий, красивый, румяный — еще четыре месяца тому назад. Его съел быстро и неумолимо разлитый туберкулез, по ошибке сначала принятый за брюшной тиф. Оба они были сытыми и счастливыми. И друг друга любили. И вот он умер в этом глухом Барнауле, и его зарыли в песках у самого бора — этого московского бонвиана и сибарита...

Все мертвые похожи друг на друга, и всякая смерть страшна, по-моему. Похороны — это стремление человека облагообразить смерть. Чтобы было какое-то равновесие и чтобы отвлечь горюющего. Похоронили Шершеневича торжественно и «прилично». Хорошо, что в Барнаул приехал Камерный театр, и он был все же окружен своими. Я видела Таирова, он седой и очень милый какой-то. Он вчера сказал такую хорошую, добрую речь о Шершеневиче.

Каким блестящим театром был Камерный театр в двадцатые годы, с молодой Алисой Коонен. Теперь ее и Таирова и весь тёатр перекрашивают под гребенку... Как это глупо, гнусно...

Аленка мудра удивительно. Надо видеть ее с маленьким Шуриком Заславским, с которым она взялась гулять и нянчиться. «Мама, мне так неприятно, когда он описается! Какая же я нянька! Недоглядела за маленьким!» Она трогательно возится с ним, таскает его на руках, а он ее обожает. Ему около двух лет, он очень беленький, веселый, смешной — поет и любит, когда я ему пою. Зовет меня: «Таванна». Говорит мне: «Таванна! Спой!», «Милая, спой что-нибудь!» Отец Шурика на фронте.