Долгое будущее - 168

12 апреля

Вадим Шершеневич серьезно болен, встретила бедную Марию Михайловну Волкову, на ней лица нет; он в больнице, у него брюшной тиф, и она подле него, ей разрешили.

После страшного бурана с воем и грохотом, когда по городскому радио велели всем школьникам сидеть дома и рано утром меня зашли предупредить, что концерты отменяются, а на улицу нельзя выходить, ибо можно заблудиться и погибнуть: «Снег занесет, а сугроб лишь к весне растает», сегодня тихий день и чувствуется весна. Она не в радость, хотя я и думаю, что эта первая зима войны была самая страшная. Дальше в тылу будет лучше, мы все «приспособимся», кто как может. Но на фронте тяжелые бои... И я предчувствую, что это еще долго. Долго.

Что с Ирой? Хотя бы слово! Я пишу ей в Ленинград, пишу — как в прорубь. Наш убогий городок словно стал еще более нищим, чем был в разгар зимы... Все худые, строгие, все работают изо всех сил. И все верят в Победу. Я ни одного человека не знаю, кто бы в этом. усомнился. Но происходят дикие вещи! Вчера у водяного крана на углу, из которого мы таскаем домой воду, поймали мальчишку с немецкими листовками! По-русски написаны! Он сказал, что ему «дядя дал и велел у водяного крана разбросать». Мальчишку стала бить какая-то женщина, но его отняли и отвели в НКВД. Он ревел белугой и твердил, что «дядю» знать не знает, и это, наверное, правда. Значит, и сюда проникают немецкие шпионы — за тысячи верст от фронта! Голодно очень, почти все отдаю Алене, — ведь ей надо питаться, и то, что она поправляется, словно питает меня. Я стала коричневого цвета — странно... Как загорелая!

Надо жить дальше. Надо держаться на ногах. А мне... Мне даже петь — не хочется. Меня тошнит от всего, что происходит в мире. Будет еще хуже. Долго... От отца было письмо. Он пишет: «Мы получили письмо от Иры от 23 февраля 42-го года. Она писала из Москвы, из дома отдыха, куда на носилках привезли ее, Бориса и Наташу с Юрочкой. Писала, что они уже немного отдохнули и окрепли. «Ни бомбежки, ни обстрелы нам были не страшны», — пишет Ирочка. Мы с мамой считали ее и семью уже погибшими — и вдруг письмо от нее. Они едут в Куйбышев. Она просит писать туда «до востребования». Адреса твоего она не знает. Я ей уже написал».

Я телеграфировала в Куйбышев. Ответа нет.

Не могу петь. Тоска как вата на душе. Делаю вид, что все хорошо, победоносно хожу в КЭБ. Генкина нет, есть Церлюк, рыжий плотный дядя, как будто порядочный человек. Готовлю концерт «Забытые романсы». Аккомпанирует мать Горышника — хороший музыкант. Я репетирую. Но петь трудно и не хочется! Из Ленинграда приехали цыгане по фамилии Ильинские: муж, жена и дети. Выехали оттуда 8 марта. Старики родители, сестры, племянники — умерли с голоду. Минин жив, а Борис Яковлевич Крематат умер от голода. Борис Крематат, замечательный гитарист... Мне стыдно, что я тогда ворчала — слава Богу, только тайно, про себя, — на стиль его аккомпанемента. Я сегодня плакала о нем, как о дорогом, близком друге, каким он, в сущности, мне и был. А он играл ведь для Вари Паниной, для Дулькевич. Прекрасно играл!

Эти цыгане чудом уцелели и выехали. У нее до сих пор землистое лицо. Красивая. Оба славные, простые. Для меня они «свои люди», ибо они ленинградцы и цыгане, но в КЭБе смотрят на них свысока. Кроме меня, с ними никто не разговаривает, только Ваня-жонглер, Абашидзе и я. Абашидзе ужасно смешной.