Только что заперли после вечерней поверки коридор, оставив на этот раз камеры отворенными, как кто-то прокричал зычным голосом, чтоб все сходились в одно место на выбор артельных чиновников. Арестанты повалили тотчас же в большую камеру, одни — движимые общественными инстинктами, другие — простым любопытством. В меньшей камере остались на месте только Боруховичи, Перминовы да сумасшедший Бова, неподвижно сидевший в своем углу в шапке и шубе, сучивший какую-то веревку и ворчавший себе под нос разные заклинания. Даже семидесятишестилетний Тимофеев с своим длинным табачным носом и клеймом на морщинистом лбу поплелся вместе с другими. А впереди всех неспешными шагами двигался в низко подпоясанной ремешком белой рубахе, со скрещенными на груди руками и несколько насмешливой улыбкой, старик Николаев.
— Ну что, не надумал, асмодей? — хлопнул его по плечу суетливый Китаев и, не дождавшись ответа, побежал вперед разыскивать Красноперова. Но Красноперов уже сам заявил о себе. Взобравшись на нары, он закричал к собравшейся толпе:
— Не будем терять, господа, времени! Что касается старосты, то мы все здесь смело можем уверить обратную партию, что лучше прежнего нашего старосты Свистунова желать нельзя. Да и выбирать больше некого.
— Как некого? Соколова можно выбрать, а не то Иванова, — послышался чей-то голос из задних рядов.
— Чего тут разговаривать? Свистунова оставить! Обратная партия согласна! — заглушила его крикливая глотка Китаева, уже успевшего снюхаться и со Свистуновым.
— Свистунова! Свистунова!
— Соколова!
— Ну так, значит, решено, господа, оставим Свистунова, — заключил Краснопёрое, как бы не расслышавший других голосов. — Остается теперь более важное дело — продажа майдана. А то насидимся в дороге без чаю, сахару и табаку. Сколько же дадите за майдан, старики?
Все молчали.
— Я сам готов дать три рубля, — заявил тогда Красноперое.
— Три рубля! Кто больше? — закричал, появляясь вдруг на тех же нарах и беря в свои руки бразды правления, староста Свистунов, мужчина атлетического сложения с розовыми надутыми щеками и длинными рыжими усами.
— Четыре рубля даю, — отозвался красивый брюнет с гладко выбритыми щеками, одетый в черный сюртук и. серые клетчатые брюки. Очевидно это и был еврей Левенштейн, о котором предупреждал Красноперое.
— Слышите, четыре! Кто больше? Красноперое предложил шесть рублей, Левенштейн восемь. После того Красноперое замолк. Свистунов готовился уже выкрикнуть, что майдан поступает к Левенштейну, как вдруг с противоположной стороны из толпы послышался негромкий и точно охрипший несколько голос, заставивший всех невольно обернуться:
— Пятьдесят кипеек набавлю.
— Ба! Землячок? Это ты? — изумился обрадованный Китаев. — Не уступай, не уступай, брат, жиду, поддержи наших!
Все захохотали и протолкали Николаева вперед к нарам, где происходила борьба.
— Пятьдесят кипеек набавляю, — повторил он еще раз, откашливаясь, и смело взглянул на противника своими серыми проницательными глазами.
— Десять рублей даю, — объявил Левенштейн.
— Пятьдесят кипеек набавляю! — невозмутимо отозвался Николаев.
— Двенадцать рублей!
— Двенадцать с полтиной.
— Четырнадцать.
— Четырнадцать с полтиной…
— Ого-го! Молодчинища, старик. Не уступает! Не робеет!
— Ай да Павел Николаев. Знай наших шелайских!
— Да и не уступлю… Вы как думали? — приосанившись, заявил Николаев, торжественно оборачиваясь к толпе и вызывая в ней взрыв сочувственного хохота.
— Значит, четырнадцать с полтиной. Кто больше? Левенштейн советовался с кучкой товарищей. Рядом с ним очутился и Красноперов, тоже что-то шепнувший ему.
— Второй раз четырнадцать с полтиной… Кто больше?
— Шестнадцать рублей, — сказал Левенштейн.
— Шестнадцать с полтиной, — как эхо, откликнулся Николаев.
От волнения он был красен как вареный рак, но на лице написана была твердая решимость. Китаев в искреннем восторге то и дело посылал ему громкие одобрения.
— Не робей, дружище, катай его! Закатывай!
— А чего думаешь? И не обробею! — хвастался расходившийся старичина. — Так прямо до сотни и стану гнать.
Толпа ответила на эти слова новым радостным гоготанием.
— Не старик это, а прямо два сбоку!
Однако кто-то из благоразумных подошел к нему и дружески предупредил, что майдан вряд ли стоит таких денег.
— Сказал: до сотни гнать буду! — не слушая, крикнул Николаев и нетерпеливо махнул рукой.
Левенштейн пытливо посмотрел на него.
— Двадцать рублей, — провозгласил он торжественно.
— Двадцать с полтиной, — дал свой обычный ответ Николаев, доводя веселье толпы до истерики.
Левенштейн отступился… Свистунов ударил кулаком по нарам.
— Майдан за тобой, старик! Половину денег сейчас же внеси.
Свободное копирование
