Камера начинала постепенно принимать жилой вид. В Сретенске обратные партии сидят не меньше двух недель, и потому все устраивалось прочно, основательно, точно намереваясь жить здесь целые годы. Распаковывались самые заветные узлы и мешочки, запасалась провизия. Пока камера не была еще замкнута на ночь, арестанты то и дело сновали по коридору и по двору этапа, стараясь лучше ознакомиться с местными порядками и обычаями, узнать, нет ли в других камерах арестантов и пр. Оказалось, что в соседнем большом номере сидела, замкнутая по случаю прибытия новичков (официально еще не принятых и не обысканных), партия в восемьдесят человек, пришедшая за несколько дней перед тем из Благовещенска и состоявшая наполовину из каторжан, наполовину из подследственных, которые должны были судиться в Иркутске по знаменитому делу о разграблении на Амуре каравана с золотом. У двери этой камеры стояла кучка только что прибывших обратных, переговариваясь сквозь щели с запертыми «стариками».
— Строго ль тут обыскивают? — допрашивал разбитной рыжебородый, которого товарищи называли Китаевым.
— Можно сказать, даже бесчеловечно, — отвечал из-за двери невидимый голос человека, по-видимому, не менее разбитного, бывалого и словоохотливого. — Капитан Петровский прямо за жандарма сойти может. Чуть что — даже и в скулы норовит. Но вы, господа, не смущайтесь. Вверху нашей двери, около печки, дыра есть, заткнутая тряпкой. Все, что у вас есть от запретного плода Адама или Евы, спешите передать нам на хранение.
— А когда будут принимать и обыскивать? Сегодня же?
— Ни в каком случае. У капитана Петровского правила твердые, раз навсегда заведенные. Завтра ровно в одиннадцать часов.
Предложение невидимого голоса было тотчас же принято к сведению, и Оська Непомнящий, усевшись на плечи дюжему и высокому Китаеву, полез на печку разыскивать спасительную дыру. В руках у него было несколько колод карт и еще какие-то из «запретных плодов», о которых упоминал предусмотрительный советчик.
— А как только обыщут вас завтра, отопрут и нас, Тогда заведем приятное знакомство и, ежели пожелаете, перекинемся по маленькой!
— С нашим полным удовольствием. А есть в вашей партии деньжонки?
— Водятся. Мы по золотому ведь делу в Иркутск едем. Жиды есть богатые — раззудить только надо. Ну, да увидимся лично — все это обсудим еще и оборудуем. Сами вы откуда путь держите?
— Мы из Шелая. Слыхали, верно?
— Уголок теплый, как не слыхать. Говорят, могила?
— Прямо обитель святая! Смотритель — игумен, арестанты — монахи. Ха-ха-ха!
— Значит, деньжонок и вы достаточно везете? Накопили в монашестве-то?
— Много ли, мало ли, а на наш век хватит, — хвастливо отвечал Китаев, подмигивая товарищам. — По домам, однако, пора, ребята. Кажись, запирать нас идут. До видзения, пане!
И точно, в коридор вошел ефрейтор с ключами, в сопровождении еще нескольких солдат, и велел затаскивать в камеру парашу. Арестантов пересчитали и собирались запереть на замок.
— Гошподин ефретор, — несмело выступил в это время вперед глава еврейской семьи, — обратите внимание…
— Чего такого? — надменно спросил безусый еще ефрейтор, как-то искоса и сверху вниз смерив его взглядом.
— У нас есть женщина… и много девочек… моих дочек…
— Ну так что ж? У тебя ведь их не просят. Аль сами просятся?
— Я насчет парашки, господин ефретор, доложите господину охвицеру, чтоб не запирать камеры, в коридор ушат поставить.
— Партия у нас смирная, господин старший, — поддержал просьбу кто-то еще из угла, — везде нами конвой был доволен.
— Чего их тут слушать! Запирай, паря! По местам, пока целы! — заревел вдруг ефрейтор.
Дверь шумно захлопнулась, ключ в замке щелкнул.
— Чего взял, жид? — загрохотал Китаев. — Нашему ль брату модничать, прихоти барские разводить? Женщина, женщина… Да что она у тебя — девка, что ль? Небось эвона сколько жиденят наплодила, не хуже нас с тобой про все знает.
И, как бы в подтверждение своих слов, он тут же направился к параше…
Свободное копирование
