Вот уже несколько дней мы стоим на причале. Вокруг нас много других судов. Целый невольничий флот. Мы прошли длинный путь, но впереди еще дальняя дорога — на север, на север. Рабочие пристани, тоже заключенные, готовят пароходы к отплытию.
В один из этих дней охранник наклонился над трюмом и закричал:
— Бе-ги-н!
Урки, стоявшие у выхода, завопили:
— Бе-ги-н!
— Здесь! — крикнул я в ответ.
— Имя, отчество.
— Менахем Вольфович.
— Верно.
— Данавский! — продолжал кричать охранник. — Имя, отчество?
И еще много имен, по алфавиту.
— Все, кого назвал, поднимаются с вещами. Пришло указание освободить всех поляков, вы выходите на свободу.
Я простился с Гариным и побежал к выходу.
Вещей у меня не было. На ходу я подхватил свой короткий ватник.
«Чужой» урка схватил меня за рукав, хотел то ли удержать, то ли забрать ватник.
Я вырвался и побежал к лестнице.
— Но ведь это жид, а не поляк! — закричал урка. Ему я тоже не мог объяснить различие между гражданством и национальностью, но я его понял хорошо: из всех завистей в мире самая глубокая — это зависть заключенного, сосед которого выходит на свободу.
Я поднялся на палубу. Вскоре возле меня стали Мармельштейн и остальные евреи и несколько поляков.
Со стороны берега подплыла лодка.
— Готовы? — крикнул кто-то из лодки. — Поляки готовы?
— Готовы, готовы! — закричали в ответ часовой и «поляки». Сбылись слова уполномоченного из Печорлага. Мы сели в лодку и поплыли к берегу, в перевалочный лагерь. Отсюда — на юг, на юг.
Я ехал налегке — без вещей. На душе тоже стало легко: за спиной вырастали крылья.
Свободное копирование
