Настал последний день. Объявили: завтра, после развода, мы, три женщины, должны быть на вахте с вещами.
Готово мое черное платье. В нем хожу по баракам, прощаюсь. Меня осматривают с тревожными улыбками.
— Ну, покажись, вольняшка!
— Ну, дай тебе Бог!
— Ссылка все-таки лучше, чем лагерь...
— Лучше ли?
Как трудно расставаться с друзьями! Как обступает одиночество...
Темнеет. Идет снег. С Рузей мы ходим и ходим по зоне.
— Рузя, ты помни: нельзя подходить с национальной меркой, как вы подходили. Нельзя ненавидеть. Есть вещи, достойные ненависти, перед ними нельзя склоняться, их не надо бояться, но нельзя тратить силы на ненависть. Это ведет к душевному бесплодию и принижает. Понимаешь?
— Я знаю, я помню, пани Нина, что вы говорили.
— Самое важное не закиснуть; чтобы не заросли мозги, надо здесь учиться не переставая. Учитесь английскому языку, ведь есть преподавательница, она обещала заняться с вами. Найдите, кто бы учил вас математике — этому я не могла вас учить, а это необходимо... Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь, Рузя, но помни, что я всегда буду рада встрече... У вас еще много времени впереди, будет и хорошая полоса. Помни, надо быть готовой войти в жизнь, не потеряв умения думать и видеть новое...
— Я помню, я помню все, пани Нина.
Много мы говорили... Падали белые хлопья. Горели прожекторы на вышках, затемняя звезды. Темными копнами стояли бараки...
— Ну, иди, Рузя, я пойду в полустационар. Там меня ждали. Поднялась с нар навстречу мне худенькая фигурка.
— Нина Дмитриевна! Дорогая моя, не знаю, как я расстанусь с вами. Так больно, так больно! Страшно за вас... Слава Богу, с вами Кэто, но сохранитесь ли вместе все время? И ничего не буду знать...
Она обняла меня, худенькая, хрупкая, говорила, как дочери, уезжающей в неведомое. Слова напутствия... Не слова, худые старческие руки, которые, чуть дрожа, гладили мне волосы, говорили...
С Таней я и не пыталась говорить, сидели в темноте, держась за руки, думали вместе.
Ударил отбой. Я все не могла уйти — последняя ночь. За занавесочкой на нарах шевельнулась Нина Дмитриевна — хотела и боялась сказать, что надо расстаться, что вдруг застанут меня здесь, в чужом бараке, после отбоя.
— Да, надо идти!
— Ты все-таки постарайся дать о себе знать.
— Уж как-нибудь, да сумею.
— Ты ведь сможешь написать Николаю?
— Конечно, — я повторила заученный адрес. — Подпишусь — сестра Нина.
— Он поймет и мне сообщит, что было письмо от сестры.
Мы усмехнулись: в лагерях разрешалась переписка только с родственниками, но лагерники всегда понимали друг друга, и мы побратались по переписке с ним.
— Обход, — испуганно прошептала дневальная.
Я скользнула в темноту и за средними нарами незаметно вышла из барака.
Снег блестел под прожекторами. Поднимался ветер. Пригибаясь, я перебежала в свой барак.
Наутро, как только ударил подъем, в наш барак вошла надзирательница, заторопила:
— На вахту с вещами! Девочки подхватили мои вещи:
— Прощайте, прощайте...
Последний обыск на вахте. Гудок поезда. Часовой, вскинув винтовку на плечо, провел нас троих в вагон. Мы знали, что ехать недолго — до пересылки на Потьме. Там формируют этап.
Свободное копирование
