Я проснулась от птичьего щебета, окно было открыто. Солнце заливало палату. Только две кровати были пусты, с них ушли умываться, на других еще спали.
Санитарка, босиком, подоткнув платье, беззвучно мыла пол.
Мирно все, по-домашнему: летнее утро, шелест деревьев, щебет птиц.
Голос из-за окна позвал:
— Нина Ивановна! Нина Ивановна Гаген-Торн!
— Меня?
Выглянула. Под окном стояли Аня Саландт, моя однокамерница по Лубянке, и Дора Аркадьевна, с которой встречались на пересылке. Они кивали и улыбались.
— Мы еще вчера узнали, что вас пригнали с 13-го! Вот встреча!
— Ну как вы здесь? Давно?
— Прямо из Москвы на шестой, — сказала Аня, — и Мария Самойловна здесь, и Надежда Григорьевна... Работаем в зоне.
— Выглядите хорошо, загорели, поправились!
— Оказалось легче, чем я ожидала, — оживленно говорила Дора Аркадьевна, — из дома получили письма, посылки, — она тронула рукой свое светлое летнее платьице, — сами можем писать раз в месяц.
Милая чернокосая головка, хрупкая фигурка, освещающая улыбка.
— Вы, Дора Аркадьевна, просто словно выехали из Москвы на отпуск в деревню, такой вид. Она улыбнулась:
— Женщины умеют всегда приспосабливаться, а вот мужчины... — Лицо затуманилось. — Мы видим их иногда... Жуткие!
— Вас с чем в больницу положили? — торопливо перебивая Дору, спросила Аня.
— Не знаю. Сказали, чесотка. Этот майор...
— Слоев, вольный главный врач.
— Он сказал, чесотка на животе, но у меня не чешется. И сыпь пропала.
— Ну, захотел дать отдохнуть. С ним бывает... Как найдет на него. Не рыпайтесь, и продержат несколько дней!
— Больная! (Больная — не зек!) — сказала санитарка. — Отойдите от окна, скоро докторский осмотр, идите умываться!
— До свиданья! — крикнули снизу.
Свободное копирование
