20 сентября
Шесть часов, но уже заглядывает в дырочки десяток детских глаз. К сожалению, дети грязны и запах от них тяжелый, иногда прямо нестерпимый. Воздух комнаты отравлен этим запахом. Лучше скорее вставать да отворить бумажную дверь -- по крайней мере проникнет и свежий воздух.
После вчерашнего пиршества много покраж: пропали чайные ложечки, много консервов и разных мелких вещей. Хуже всего, что исчезла часть патронов,-- могут наделать себе массу зла.
Нигде до сих пор ничто не пропадало у нас. Правда, случаи мелкого воровства в Корее подтверждаются и другими путешественниками, но где их не бывает? И в уличной толпе Лондона разве их меньше?
Пока укладываются, сходил в город и снял несколько видов: лавок, улиц, харчевен с их лапшой, женщин, носящих сзади на спине своих детей. И девочка лет десяти тащит такой непосильный груз, обмотанный тряпкой. В открытые двери фанзы видны работающие, наполовину голые женщины.
Вот у лавочки стоит миловидная женщина в своем костюме -- белая юбка, кончающаяся белым поясом, на плечах баска, а расстояние между баской и поясом открывает голую спину, бока, грудь. Она покупает вату, и пока ей отвешивают, она стоит со связками кеш в руках.
Вот во дворе раскинута палатка. Это годовщина смерти, и все знакомые идут к ним с визитом в этот день.
Едят, пьют и поминают.
У лавок сидят, поджавши по-турецки ноги или на корточках.
У здешних такой же, как и у наших купцов, уверенный вид и презрение ко всему, кроме денег.
Перед нами южные ворота, и через них то и дело проходят женщины, неся на головах высокие кувшины с водой.
За нами толпа ребятишек и всякого народа. Все приветливы, вежливы и расположены.
Слышится ласковое "араса" (русский).
Подходит старик и горячо говорит что-то П. Н., тот смеется.
- Что он говорит?
- Говорит, что араса хорош, только солдат араса нехорош.
Старик с сожалением кивает мне головой. Чтоб кончить о Херионе, следует сказать, что в нем 1000 фанз, 6300 жителей, 100 быков, 50 коров, 30 лошадей и 1000 свиней. С трудом достали семь пудов продажного ячменя, нашли только пять продажных яиц.
Сборы кончены. Один из наших рабочих, кореец Сапаги, длинноногий, худой, в пиджаке и котелке, под которым корейская прическа, уже сидит на лошади и что-то горячо кричит.
П. Н. переводит. Он заступается за корейцев по поводу мелких пропаж. Их просто привлекает блеск и цвет.
- Это нет карапчи,-- весело кричит он мне. Словом "карапчи" он определяет воровство.
- Ну, с богом.
Бибик не готов. У него стащили оброть и нечем увязать вьюки.
- Як начну сшивать вас...-- ворчит он.
- Что значит сшивать? -- спрашиваю я.
- По шее бить,-- нехотя отвечает он.
- Нет уж, пожалуйста, если не хотите лубенцовской истории, которую знает всякий кореец,-- говорит П. Н.
- Да вы что обижаетесь,-- говорю я Бибику,-- у нас в России больше крадут.
- Так в России хозяин отвечает, а тут напустят всякого сброду...
Мы тронулись наконец и, извиваясь в узких улицах города, идем к южным воротам.
Идет красивая бледнолицая корейка. Она несет на голове кувшин, и походка ее какая-то особая, сохраняющая равновесие.
Лицо Бибика расплывается в самую блаженную улыбку. Весь гнев сразу пропал.-- "Красива, проклятая..."
А через несколько верст я спрашиваю его, как обошелся он без недоуздка.
- А украв ихний. А що ж вони будут таскать, а мы... и мы будем.
И он въезжает в самую середину их посевов, чтобы лошади поели чумизы.
- Бибик, а в России хозяин за такую потраву что сделал бы?
- А хиба ж мы в России? -- успокаивается Бибик.
Верстах в двух от Хериона, стоят два высоких деревянных столба с перекладинами. На них герб города Хериона -- два диких гуся и между ними вилы, вернее, трезубое копье.
Эти ворота поставлены от лучей злой горы. Это копье пронижет этот луч. Гуси же -- эмблемы весны и тепла.
Часто на воротах фанзы есть такие надписи: "Пусть в эти ворота скорее войдут весна и лето, несущие с собой все радости".
Недалеко от дороги памятники какого-то родового кладбища: мраморные доски в три четверти аршина длиной, пол-аршина шириной. По обеим сторонам две плиты с выпуклыми изображениями человеческих фигур -- это рабы по двум сторонам,-- они были у покойного при жизни, будут и после смерти.
Иногда на таких кладбищах стоит высокая балка с райской птицей на ней. Птица вроде цапли, на длинных ногах. Это те, которые при жизни получили от императора похвальный отзыв на красной бумаге.
Вот деревня в пятнадцати ли от Хериона -- Пикори, что значит деревня памятников.
Здесь, при сменах, старый начальник города встречает нового и вручает ему государственную печать.
Здесь же множество памятников бывшим начальникам, и дальше по дороге все такие же памятники. На одном из них что-то написано.
- Что это?
- Здесь написано, какое счастье отдохнуть здесь и полюбоваться видом этой долины. Это не относится к памятнику, это так написал какой-нибудь отдыхающий кореец,-- объясняет П. Н.,-- устал, вот и понравилось ему.
- А то, что за памятник на горе?
- Это памятник добродетельной женщине. Это очень почтенный памятник,-- об нем у императора просят все жители округа.
- Чем она знаменита, эта женщина?
- Она была добродетельная жена.
- Это первый памятник, который мы встретили; разве только одна и была до сих пор добродетельная жена, и кто удостоверил ее добродетель? -- недоверчиво спрашиваю, я.
И мне рассказывают прекрасную, глубоко альтруистическую сказку о добродетельной жене.
На двадцать третьей версте бывшая застава -- Капунсам.
Она обнесена серой каменной стеной. Время наложило на нее свою печать,-- она развалилась, от прежнего города осталось всего тридцать фанз, зелень пробралась в стену, в черепицу, и это соединение зелени и серого камня при солнечном блеске ясного осеннего дня, при остальных, общих красно-желтых, золотистых тонах, составляет ласкающий и манящий глаз контраст.
Но боже сохрани взобраться на такую стену и доверчиво лечь в ее зелени.
Множество ядовитых змей ужалят, и через несколько минут наступит смерть.
Так умерла здесь красавица девушка, когда родители насильно заставили ее выйти замуж за нелюбимого.
Она надела свое свадебное платье и в нем ушла. Никто не смел за ней следовать, а она шла по стене, пока не дошла до густой ее зелени, и легла там.
Все время дорога идет живописной долиной речки Чон-кан-мун. Те же горы, та же кукуруза, чумиза, но больше лесу, и широкие ветлы низко склонили свои ветви к волнам быстрой прозрачной, как хрусталь, холодной реки.
Под этими ветлами там и сям поэтичные фанзы. Юноши-корейцы в косах, в женских костюмах, мечтательные и задумчивые, как девушки.
Мы ночуем в восьмидесяти ли от Хериона, в деревне Чонгор, в том ущелье долины, где, кажется, горы совсем преградили ей путь.
Весело вьется синий дымок костра в синее небо, колеблется его пламя и неровно освещает группы сидящих кругом нас корейцев.
- Пришел рассказчик,-- пронеслось по деревне, и все собрались и слушают молодого двадцатилетнего, только что женатого юношу.
Он в своем беленьком дамском костюме и шляпе, как институтка, застенчивый, говорит свои сказки. Иногда они поют их.
Времена еще Гомера у корейского народа, и надо видеть, как любовно и серьезно они слушают. Лучшие рассказчики на устах у всех, и П. Н. безошибочно делает свой выбор.
Сказки о предках, о счастье.
Для счастья кореец носит своих покойников с места на место, меняет чуть не каждый год название своей деревни, ищет счастливый день в календаре, у предсказателей.
На склонах гор его растет дикий виноград, в долинах дикие яблони, вишни и сливы, в горах золото, железо, серебро, свинец и каменный уголь. Но ничего этого не надо корейцу: ему нужны сказки о счастье. И сказки о счастье дороже ему тяжелых денег, тощей пашни.
Свободное копирование
