16 сентября
Накрапывает дождь, обозы ушли, я работаю у двери или окна фанзы. Прямо от нее идет кукурузное поле. Немного дальше выглядывает темно-красная, камышеобразная яр-буда (просо, из которого корейцы пекут свой хлеб), еще дальше такой же камышеобразный высокий гоалин. А подъезжая, мы попали в болотистое рисовое поле, хотя здесь для рису, собственно, слишком еще холодно и урожаи его бывают очень плохи.
Я сижу, и ветер сырой, пропитанный запахом травы, гладит мне лицо. Перед фанзой наши лошади мирно жуют кукурузу. Немного в стороне Бибик, высокий хохол, солдат, для нас варит эту кукурузу и в золе жарит дикого гуся. Прямо перед дверью навесик, и под ним сидит привязанный за ногу коршун.
Хозяин фанзы с этим коршуном ходил на фазанов. Но теперь коршун меняет перья и для охоты не годится. Время его охоты с октября по апрель. В помощь ему берется собака лайка, она делает стойку, отыскивает потом коршуна с его добычей, которую он, не теряя времени, клюет.
Хозяин нашей фанзы -- староста здешней деревни. Это очень почтенный старик, мягкий, с пробивающейся сединой в редкой бородке. Он сам будет провожать нас, но извиняется, что не может раньше часу, так как у него суд.
Суд над беглой женой. Муж бил ее, и она убежала. Ее поймали где-то далеко и привели назад. Теперь ее будут судить.
Нельзя ли посмотреть? Нет, нельзя. После долгих переговоров, мы уславливаемся так. Староста уйдет судить, а немного погодя я с П. Н. подойдем к той фанзе, где он судит, и скажем ему, что у нас к нему есть дело. Он извинится, что занят, и попросит нас подождать здесь же, в фанзе.
Так мы и сделали. Сперва отправились гулять. Улиц никаких, кривые тропинки из фанзы в фанзу, и каждая из них род дачи.
Подошли к строящейся фанзе.
Поставлен только деревянный корпус из рам полуторавершкового леса. Затем эти рамы заплетут тонким ивняком и смажут глиной с соломой. На крышу кладут плетни из конопли. С внутренней стороны крышу, служащую потолком, смазывают глиной. С наружной же стороны поверх плетня кладут овсяную солому. Ее опять смазывают глиной, а сверху кладут мелкий камыш, который и покрывают веревочной сеткой.
Посреди фанзы, ниже пола, устраиваются печные борова; они идут под всей фанзой, а затем выходят наружу, в высокую деревянную трубу, отстоящую от строения аршина на два.
Осмотрев постройку, мы пошли к фанзе, где происходил суд. Но мы пришли слишком рано. Привели только женщину, муж же ее еще не пришел.
Нас пригласили внутрь фанзы. Там уже сидели восемь судей и девятый староста -- все старики деревни. В другой комнате сидела обвиняемая, на вид уже старуха, маленькая, уродливая, с выражением лица, напоминающим заклеванную птицу.
Мы вошли, извинились, что не можем снять сапоги, и сели у стены, как и другие, на корточки.
Один из корейцев предложил мне мешок для сиденья. Я снял было шляпу, но П. Н. объяснил мне, что надо надеть ее.
Лица корейцев, смуглые, широкие, с редкими бородками, выглядывают ласково и добродушно. Есть и некрасивые, но есть и очень правильные, напоминающие итальянские лица. Они стройны, высоки. Я назвал бы их даже изящными.
Мы посидели немного, встали, поблагодарили и ушли.
Хозяин расскажет нам в дороге о самом суде.
В нашей фанзе мы застали старого китайца, разносчика-торговца. У него два ящика, желтых полированных. В этих ящиках товары. Открыл один, и мы увидели тесьмы, бусы, деревянные гребешки, мундштуки, японские спички. В другом -- бумажные материи, наши русские -- кумач, коленкор, корейская бязь, очень недурное пике, из которого шьют себе зажиточные люди платье.
- Все?-- спрашиваю я у китайца, осмотрев весь его несложный товар, вплоть до яиц, на которые корейцы выменивают у него товары.
- Самого главного он вам не показал,-- сказал П. Н.,-- китайскую водку -- ханшина, как называют ее русские, или ходжю, как говорят китайцы, или тану-сцур по-корейски. Этой водкой он больше всего торгует. В Корее продажа водки разрешена беспрепятственно и не обложена акцизом.
Я попробовал этой водки -- очень сильный сивушный запах, горьковатый вкус.
- Она очень крепкая,-- говорит П. Н.,-- если зажечь спичкой, будет гореть.
Я зажигаю, но спичка тухнет, и водка не хочет гореть.
- Воды много налил.
Китаец улыбается.
- Это дешевая водка,-- говорит он.
Возвратился староста с суда. Мы застали его сидящим, по обыкновению, на корточках с своей трубкой, задумчивого и грустного.
Суд кончился. Та старуха, которую мы приняли за обвиняемую, была просто из любопытных. Обвиняемая же была женщина шестнадцати лет. Ее поймали в этой деревне и дали знать мужу. Когда муж приехал, устроили суд.
Мужу двадцать лет.
Его приговорили к десяти ударам розог, которые он тут же и получил. Одни держали за ноги, другие за голову, а помощник старосты отсчитывал удары. С десяти ударов они сняли ему несколько полос кожи,
Староста, когда били, спрашивал;
- А что, больно?
И тот благим матом кричал:
- Больно!
- Ну, в другой раз не теряй жену и не беспокой соседей твоими делами.
Староста очень жалел, что мы не досидели до конца и не были свидетелями наказания, так как чем больше свидетелей, тем это назидательнее выходит.
- A жене ничего?
- Это дело ее мужа.
- И она присутствовала при наказании?
- Да. Затем они уехали оба к себе домой. Он не мог сидеть и лежал в арбе, а она правила.
- Но если она убежит?
- Тогда еще больше накажем: не убежит.
- Но он из чужой деревни?
- Это только честь ему. Если б начальник чужого города наказал его, это переходило бы, как заслуга, из рода в род.
"Вот оно откуда идет,-- подумал я,-- эта проповедь некоторых из наших культуртрегеров об отсутствии позорности в телесном наказании".
Дождь опять. Мы едем узкой долиной, тучи легли на горы и все ниже и ниже опускаются прямо на нас.
Это уж и не дождь, а что-то мокрое, и вода бежит с наших дождевых плащей. Плащи корейцев из концов конопли, искусно связанных концами вниз. Они похожи в них на колючих дикобразов.
Все выше и выше долина, все уже, уже, все каменистее почва. Груды камней лежат в кучах -- это камень с полей, но и на полях его еще больше, и все наши плуги изломались бы здесь.
А вот и перевал Капхарлен, на высоте семидесяти сажен. Дорога почти отвесно лезет в гору, вечереет, совсем темнеет, и проводник наш наконец заявляет, что дальше не пойдет, так как его лошадь чует "его".
- Кого "его"?
- Не к ночи сказать -- тигра. Здесь никто никогда не ездит ночью, и днем ездят только партиями.
Мы почти силой увлекаем проводника.
- В таком случае дайте мне хоть помолиться.
С каким усердием он молился перед кумирней. Он совсем влез в нее и кланяется, кланяется.
Мы едем дальше и после двухчасовой переправы спускаемся благополучно в глубокую долину.
Свободное копирование
