А теперь я обращаюсь к памяти. Память, память, служи мне, пожалуйста! Я всегда относился к тебе с недоверием. Мне приносят письма и документы и я с изумлением убеждаюсь, что они почти ничего не добавляют, настолько ты свежее и достовернее.
Я сижу у Маршака — в Москве, на улице Чкалова, в низком неудобном кресле, а он напротив — в своем любимом, вертящемся.
На столе еще нет знаменитой книжки, обтянутой клетчатой материей — ну такой, из которой делаются шотландские пледы, и дружеская рука не надписала еще:
"Моему лучшему переводчику от мэра города Глазго и от меня. Роберт Бернс".
Эту прелестную надпись я не увижу. Мне расскажет о ней в 63 году моя жена Лиля.
И Самуила Яковлевича я тоже больше не увижу, хотя буду много раз говорить с ним по телефону.
Но это — после войны. А сейчас она только началась.
Маршак дымит папиросой, покашливает, читает. Если закрыть глаза, совсем как тогда, на пароходе.
И снова все в первый раз, из первых уст:
"Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь?
И дружбу прежних дней?"
Боже мой, до чего хорошо!
Война только началась. Мы приехали в Москву на пару дней по делам агитбригады. Меня принесли на стуле-носилках мои товарищи Илья Ольшвангер и Женька Гвоздев. Как это замечательно, что Маршак зазвал нас в гости.
Экономка Розалия Ивановна угощает нас печеньем, приговаривая мягко, с немецким акцентом:
— Кушайте, кушайте… Воет сирена. Маршак поддразнивает:
— Розалия Ивановна, ваши прилетели!
А когда звучит отбой, ласково прощается с нами, сует мне плитку английского шоколада, и я последний раз чувствую пушистое прикосновение его щеки.
Маршаку принадлежит много глубочайших мыслей о жизни и о творчестве.
"Человек должен быть суверенным, как держава. Никто не назначит вам цены. Только вы сами".
Цену он себе понимал. Хотя суверенным не был. Наоборот, постоянно становился все более маститым и официальным.
Художник Соколов писал:
"Самуил Яковлевич плохо знает Москву. Просто ему не приходится ходить. Некогда. Он ездит на машине".
Слово «некогда» тут ничего не спасает.
Я с грустью перебираю его фотографии. Вот со Сталиным. Вот с Горьким. Вот с Фадеевым. А где же с Пастернаком, Цветаевой, Мандельштамом? Ведь они современники!
Алик Гольдберг, осаждавший его визитами, спросил, нравятся ли ему стихи Пастернака?
Маршак ответил уклончиво:
— Когда поэт находится в таком положении, ему трудно творить.
Свободное копирование
