Однажды пил я в одиночестве у себя в комнате кофе и думал о ней, как вдруг является ко мне с визитом молодой человек. Я его не узнал, и он объяснил, что имел честь ужинать со мною у живописца Сансона.
— Да, да, сударь, простите, что не узнал вас сразу.
— Немудрено: за столом вы глядели лишь на мадмуазель Сансон.
— Возможно: согласитесь, она очаровательна.
— Охотно соглашусь — к несчастью своему, я слишком хорошо это знаю.
— Следственно, вы в нее влюблены.
— Увы, да.
— Так заставьте себя полюбить.
— Именно это я и пытаюсь сделать во весь прошедший год, и у меня появилась было надежда, как тут явились вы и отняли ее.
— Кто, сударь? Я?
— Вы самый.
— Весьма сожалею; однако ж не понимаю, чем могу вам помочь.
— Но это совсем не трудно; если позволите, я подскажу, как могли бы вы поступить, когда б пожелали оказать мне великое одолжение.
— Скажите, сделайте милость.
— Вы могли бы впредь никогда не появляться в ее доме.
— Это и впрямь все, что я мог бы сделать, когда бы мне чрезвычайно захотелось одолжить вас; а вы полагаете, тогда она вас полюбит?
— О! это уже мое дело. Вы покамест не ходите туда, а об остальном я позабочусь сам.
— Признаюсь, сударь, я могу вам оказать столь величайшую любезность, однако, позвольте вам заметить, мне странно, что вы на это рассчитывали.
— Рассчитывал, сударь, по долгому размышлению. Я признал в вас человека весьма умного, а потому был уверен, что для вас не составит труда вообразить себя на моем месте и что, взвесив все, вы вряд ли пожелаете биться со мною не на жизнь, а на смерть из-за барышни, на которой, полагаю, не имеете намерения жениться, тогда как единственная цель моей любви — брачные узы.
— А если б я тоже хотел просить ее руки?
— Тогда бы оба мы оказались достойны жалости, и я более, нежели вы, ибо покуда я жив, мадмуазель Сансон не бывать женою другого.
Молодой человек был весьма строен, бледен, серьезен, холоден, как лед, и влюблен; то, что он явился ко мне в комнату и держал подобные речи с поразительной невозмутимостью, заставило меня задуматься. Добрых четверть часа шагал я взад-вперед, дабы сообразить истинную цену обоим поступкам и понять, который из них окажет более мою отвагу и сделает меня достойнее собственного уважения. И я понял, что мужество мое явится более в том поступке, каковой представит меня в глазах соперника человеком более мудрым, нежели он сам.
— Что станете вы думать обо мне, сударь, — спросил я с решительным видом, — если впредь я откажусь бывать у мадмуазель Сансон?
— Что вы сжалились над несчастным, который вечно будет вам признателен и готов пролить за вас свою кровь до последней капли.
— Кто вы?
— Я Гарнье, единственный сын Гарнье, виноторговца, что на улице Сены.
— Что ж, господин Гарнье, я не стану бывать у мадмуазель Сансон. Будем друзьями.
— По гроб жизни. Прощайте, сударь.
Он удаляется, а минутою позже приходит ко мне Патю; я рассказываю, как было дело, и он объявляет, что я герой, обнимает меня, а после, подумав, говорит, что на моем месте поступил бы точно так же, но на месте того, другого — нет.
Свободное копирование
