Слухи о событиях в Новороссийске каждый из моих друзей и знакомых воспринял как большую трагедию: все мы были связаны с флотом. Не давала покоя мысль: что будут делать немцы с оставшимися кораблями? Пусть крейсеры «Иоанн Златоуст», «Кагул» стары, неисправны. Но ведь их отремонтировать можно, неспроста они поставлены в доки.
Меня разыскал Федор Иванович Перфилетов, которого я знал много лет. Он работал начальником инструментального цеха и взял меня на работу. В мастерских ремонтировался «Очаков».
Встретил я несколько старых друзей. После обстоятельных разговоров пришли мы к выводу: надо вредить как можно активнее, но внешне чтобы всё было в порядке. К нам присоединились и другие ремонтники. Вроде бы всё обстояло нормально: корабли хотя и медленно, а ремонтировались. Но как? Об этом знали только мы. Наиболее опытных ремонтников я позднее взял с собой в бригаду бронепоездов. Забегая вперёд, скажу, что очень пригодились ремонтники на бронепоездах 58-й дивизии, которую возглавлял Павел Ефимович Дыбенко, а после него — Иван Фёдорович Федько. Поезда имели каждый своё имя — «Память Иванова», «Спартак», «Урицкий» и т. д. Бригадой бронепоездов командовал Иван Лепетенко. О том, как воевала дивизия, о её славном боевом пути свидетельствуют два ордена Красного Знамени. Дважды Краснознамённая — редкая дивизия удостаивалась чести так именоваться. Я горжусь тем, что находился в её рядах и был бойцом подрывного отряда, впоследствии влившегося в Заднепровскую бригаду бронепоездов, громившую банды Григорьева, потом — заместителем начальника головных ремонтных мастерских.
Вскоре после гражданской войны, во время работы в Крымской ЧК, я познакомился с Константином Тренёвым. Мы с ним часто встречались в домашней обстановке, беседовали о самых разных делах. Была у него не очень приятная для собеседников привычка: слушает, слушает, а потом раз — и что-то запишет на спичечном коробке, на клочке газеты. И опять слушает.
— Костя, ты что?
— Просто слово одно вспомнил. Ты давай рассказывай.
Я и старался: выкладывал ему всевозможные побасёнки из партизанской матросской жизни — знал их много.
Прошли годы, я жил уже в Москве. Знакомства мы не прерывали. Тренёв познакомил меня с артистом Малого театра— таким знаменитым, что, несмотря на общительный характер, я при нём и говорить стеснялся.
Это был народный артист республики Степан Леонидович Кузнецов, любимец публики, в совершенстве владевший даром сценического перевоплощения. С. Л. Кузнецов играл в пьесах Гоголя, Чехова, Островского, Сухово-Кобылина, Шоу, Погодина.
Каждый раз, увидев Кузнецова, я замолкал. Это сердило Тренёва. И он однажды сказал:
— Ваня, не стесняйся, это же парень свой в доску.
Слова эти он произнёс с моей интонацией и настолько похоже, что все рассмеялись — очень уж несвойственна была такая фраза самому Тренёву — мягкому, интеллигентному.
Пришёл день, когда Тренёв прислал мне билеты в театр:
— Приходи на премьеру моей пьесы.
Пришёл — и увидел: знакомый артист Швандю играл. И услышал я свои словечки. Очень смеялся. Тренёв потом как-то обмолвился:
— Швандю писал с тебя, —и улыбнулся. —Признайся, очень он похож на тебя, каким ты был в гражданскую…
Тренёв приохотил меня к театру, я старался теперь не пропускать премьер. Ну, а кино все мы любили и каждый новый фильм воспринимали как событие. Их тогда немного выпускалось. А однажды я и сам был киноартистом. Когда шли съёмки фильма «Клятва», режиссёр Михаил Чиаурели обратился ко мне:
— Иван Дмитриевич, выручите! На все роли артисты подобраны — на вашу не можем найти.
Пришлось сыграть самого себя.
Больше я с кино не сталкивался так непосредственно, хотя и есть у меня там друг — Марк Донской. Думал ли я в 1920 году, когда в партизанской Крымской повстанческой армии встретил не по летам серьёзного и отважного паренька, что пройдут годы и весь мир узнает его — народного артиста СССР, лауреата Государственной премии, Героя Социалистического Труда коммуниста Марка Донского! Броского внешне в нём ничего не было, разве только густая копна волос, да в глазах неиссякаемое любопытство к жизни.
Но Марку были свойственны обстоятельность, не по годам зрелая рассудительность. Партизанское житьё известное, дисциплина была не армейская, во время гражданской войны партизаны, бывало, и митинговали. Донской никогда лишнего слова не скажет. Человек редкой целеустремлённости и организованности, он словно с пелёнок усвоил правило: приказ начальника — закон для подчинённого. Телосложения Марк был явно не богатырского, но ни разу не пожаловался, все старался другим помочь. Таким и остался Марк Семёнович, скромным, очень простым, выдержал испытание славой.
Очень я рад, что есть у меня такие друзья, как Марк Донской.
Свободное копирование
