В окопах. 1915 год - 152

Понедельник, 5 июля 1915 г.

 В результате усталости, охватившей известные круги, увеличилось число получаемых мною писем с угрозами и оскорблениями. "Мы желаем мира, -- пишут мои корреспонденты. -- В противном случае берегитесь 14 июля. С вами расправятся, как следует". Впрочем, я получаю также много трогательных свидетельств доверия и сочувственных адресов. Перед моими глазами ежедневно проходит пестрая смесь величия и мелочности, и я теперь лучше, чем когда-либо, понимаю, что, если война возбуждает благородные страсти, она подстрекает также дурные страсти, если она возвышает великие характеры, она в то же время принижает мелкие характеры, одним словом, она все доводит до крайности -- добро и зло, порок и добродетель. Как бы то ни было, необходимо всеми средствами препятствовать распространению упадка духа. Если воля нации поколеблется, это будет смертью для Франции. Я не премину выполнить свой долг часового.

 Командир Жирар, командированный для связи с итальянской армией, говорит мне, что состояние духа последней [669] прекрасное. Наступление не прекращено. Напротив, итальянцы будут продолжать его на верхнем течении Изонцо.

 Будано принес мне ответ военной комиссии сената на речь Мильерана. В этом ответе имеются еще явные преувеличения. Так, например, в нем утверждается, что парламенту пришлось побороть некоторое сопротивление, прежде чем он мог возобновить свой контроль. Между тем только поражение в Шарлеруа, злополучный отъезд в Бордо и пребывание в этом городе помешали созыву парламента. В те страшные дни малейшая неосторожность в высказываниях была бы роковой. В Германии могли бы усмотреть в созыве парламента признак смятения и предзнаменование мира. К тому же многие депутаты были в то время мобилизованы и хотели еще оставаться на фронте. Ответ комиссии содержит также утверждение, что, если бы в конце концов не был созван парламент, у нас не было бы теперь пушек, винтовок и снаряжения. Это явное преувеличение, ибо, если верно, что комиссия работала с усердием и подталкивала администрацию, то правительство само еще до созыва парламента дало толчок оборонному производству, и ясно, что последнее не могло развернуться во всю ширь в несколько дней и даже в несколько недель. Я дружески замечаю это честному Будано, и он чистосердечно отвечает мне: "Что ж поделаешь! Я знаю это, но они ничего не желают слышать. Ах, они изводят меня!"

 В ответе комиссии сказано, что он должен быть доведен до сведения президента республики, "главы армии и верховного блюстителя великих интересов страны". Я указываю Будано на двусмысленный характер слов "глава армии". Судя по ним, можно предположить, что я отдаю приказы армиям на фронте или военному управлению, тогда как я, как всякий глава конституционного государства, могу действовать только через посредство ответственных министров. Будано отвечает мне, что это же возражение высказал в комиссии сам Леон Буржуа, но тогда поднялся Анри Шерон, зачитал конституцию и цитировал из 3-й статьи следующую фразу: "Президент распоряжается вооруженной силой..." Этой цитаты было достаточно: комиссия сразу укрепилась в своем мнении и согласилась. Но она могла бы точно так же утверждать, [670] что президент является главой нашей дипломатии и даже главой всех министерств, так как в тексте конституции говорится, что он заключает договоры и назначает гражданские и военные власти и военных чиновников. Комиссия просто-напросто упустила из виду последний параграф той же 3-й статьи конституции: "Каждый акт президента республики должен быть скреплен подписью одного из министров, а также статью 6-ю: "Министры солидарно ответственны перед парламентом за общую политику правительства и индивидуально -- за свои личные действия. Президент республики ответственен только в случае государственной измены". А разве власть не там же, где ответственность? Английский король царствует, но не управляет. Президент французской республики председательствует, но не управляет. Это азбучная истина парламентского режима. Я возвратил Будано принесенное им письмо и просил его указать комиссии, что употребленное ею выражение представляется мне противоречащим конституции. Он написал Шерону и пригласил его посетить меня.

 Главный докладчик по бюджету Метен выражает мне свои опасения, что публичные обращения к рабочим-металлистам внесут на фронте дезорганизацию. Он вместе со мной считает, что мобилизованные рабочие не должны получать на заводе заработную плату в полном размере и должны оставаться подчиненными военной дисциплине, чтобы не быть в привилегированном положении сравнительно с теми, кто находится на фронте. Но многие члены правительства не разделяют нашего мнения.

 Присланный ко мне Будано Анри Шерон сначала доказывал правильность употребленного им выражения "глава армии", но в конце концов согласился, что я являюсь только номинальным главой и не имею и не могу иметь никакой прямой и личной власти. Он обещал мне заявить об этом в комиссии. Шерон твердо и категорично объявляет мне, что его коллеги и он решили довести войну до победного конца и отвергнуть всякий половинчатый (boiteuse) мир. Когда я заверил его, что я исполнен той же решимости, он благодарит меня с избытком чувств. Я указываю ему на опасности [671] парламентских манифестаций, которые своими неуместными преувеличениями могут создать панику и уже, увы, вызывают тревогу. Надеюсь, что Шорен, прекрасный патриот, человек возвышенного сердца и тонкого ума, будет стараться исправить положение.