В окопах. 1915 год - 146

Вторник, 29 июня 1915 г.

 Перед заседанием совета министров Вивиани говорит мне, что Мильеран убивает кабинет своим "слепым упрямством". Награждение Баке, говорит Вивиани, вызывает всеобщие протесты. Сегодняшние дебаты в сенате о временном бюджете должны были по всем признакам пройти благоприятно, но поступок Мильерана все испортил. Вивиани думал, что для получения вотума доверия должен выступить он один, но Мильеран заявил вчера, что не будет "молчать из трусости".

 Совет министров начинает прения в отсутствии военного министра, задержанного в финансовой комиссии. Все сожалеют о награждении Баке: это -- "пари, вызов, провокация". Марсель Самба видит только один выход: немедленную отставку Мильерана. Но Бриан очень искусно подчеркивает неудобства этой отставки. Мильеран, говорит он, популярен в армии и в самой стране. Покажется, что правительство приносит [657] его в жертву парламенту. Армия будет недовольна. Лучше потерпеть, склонить Мильерана не выступать сегодня, добиться вотума доверия, который явится ответом на резолюцию военной комиссии, и потом обязать Мильерана взять в руки свое министерство и исполнять постановления правительства. Мнение Бриана принято советом министров.

 Когда пришел Мильеран, Вивиани сообщает ему о принятом решении. Военный министр снова заявляет, что его достоинство требует, чтобы он взял слово в сенате. Все его товарищи по кабинету замечают ему, что председатель совета министров выступает от имени всего правительства в целом и, следовательно, напротив, таким образом, будет лучше подчеркнута солидарность кабинета. Мильеран подчиняется и просит только, чтобы ему было разрешено выступить с краткой репликой, в случае если он подвергнется личным нападкам. Это его желание удовлетворяется.

 По своем возвращении в Париж я нашел новое письмо от Шарля Эмбера. Как и предыдущие, оно написано не столько для меня, сколько для галерки будущего. Если бы он не был представителем департамента Маас, я бы, конечно, не ответил ему больше, так как, признаться, не нахожу никакого интереса в собираемой им коллекции. Но земляку я не могу не ответить, я опять посылаю ему несколько строк и пишу, что всегда готов буду принять его, так и всех членов парламента, если он пожелает поделиться со мной своими замечаниями[1].

 На полуострове Галлиполи бои продолжают носить ожесточенный характер. То мы берем окопы, то неприятель вытесняет нас из них. Совершенно то же, что в Артуа.

 В результате моего посещения в Шантильи Жоффр написал военному министру письмо, в котором он присваивает себе наше решение: "Главная квартира, 24 июня 1915 г. В результате посещения президентом республики главной квартиры считаю своим долгом изложить вам точку зрения, из которой, по моему мнению, должно исходить высшее военное [658] руководство. Кампания 1914 г. начата была с определенным планом войны и определенным планом военных действий, оба эти плана были установлены по соглашению между Францией, Россией и Англией. Но нынешняя фаза войны, развертывающаяся в условиях, во всех отношениях отличных от прежних, представляется в другом виде. Отношения союзников между собой и с недавно присоединившейся к ним Италией носят сердечный характер, но различные армии действуют каждая на свой страх и совесть без согласованности между собой. Получается у всех впечатление, что союзники не руководят ведением войны. Это впечатление высказал Великий Князь Николай Николаевич в разговоре с командиром Ланглуа, нашим офицером связи в России. То же впечатление недавно высказал де Броквилль. Наконец, оно вытекает также из письма итальянского правительства к нашему министру иностранных дел. Помочь здесь представляется возможным следующим образом. Французское правительство предлагает союзным державам централизовать высшее военное руководство во французской главной квартире, в которой будут разрабатываться общие планы и директивы для военных действий. От каждой державы будет находиться при французском главнокомандующем офицер, снабженный определенными полномочиями. Задачей его будет точным образом информировать французское командование о положении представляемой им армии (пополнение, снаряжение, характер театра военных действий и пр.), выступать от имени представляемого им главнокомандующего, затем передавать планы и директивы, принятые французским командованием. Что касается, в частности, французского театра военных действий, на котором действуют армии французская, английская и бельгийская, то здесь необходимо тесное и постоянное сотрудничество. Если не согласны с тем, что приказы отдает французский главнокомандующий, то для победы, безусловно, необходимо, чтобы главнокомандующие английской и бельгийскими армиями следовали, по крайней мере, его директивам. Только таким образом возможно будет согласовать все наши усилия и концентрировать их против неприятелей, у которых вполне [659] определенно военное руководство находится в руках одной из воюющих держав. Ж. Жоффр".

 Ясно, что Жоффр прав. Теперь дело в том, чтобы убедить одновременно союзные правительства и их главнокомандующих. До сих пор они склонны были принимать только от самих себя -- безразлично, приказы или директивы. Возобновим же свои усилия, будем неутомимы в этом.

 В свою очередь, по требованию ряда министров, а также моему, Мильеран написал Жоффру 26 июня: "На нашем совещании в среду 23 июня я указал вам, сколь важным представляется мне добиться полной подготовки одинаково как обороны, так и наступления; она должна дать нам уверенность, что наши войска в состоянии в любой момент и во всех пунктах противостоять атаке неприятеля, а также перейти сами в наступление. Правительству желательно получить ответ, дающий уверенность, что в особенности наша организация обороны достигла такого совершенства, которое позволяет считать наш фронт неприступным". Жоффр ответил 28 июня: "Имею честь поставить вас в известность, что укрепление наших позиций для обороны было предметом моих постоянных забот. Удерживать в течение семи месяцев столь растянутый фронт, как наш, несмотря на атаки неприятеля, конечно, возможно было только при условии прочности позиций, которая постепенно была доведена до самой высокой степени... Я в ноябре и с тех пор неоднократно обращался к командующим армиями с приказами по этому поводу и проверял их исполнение. Еще недавно я повторил эти приказы, уточнил их и предписал повсюду усилить укрепления, бетонируя наши защитные сооружения в окопах первой и второй линий.. Ясно, что никакой фронт не является неприступным сам по себе. Но я считаю, что наши войска в состоянии в любой момент и в любом пункте оказать сопротивление возможным атакам неприятеля. Вы можете заверить в этом правительство и дать ему на этот счет успокоительный ответ, которого оно желает. Жоффр".

 Наш военный атташе в России генерал де Лагиш телеграфирует военному министру (25 июня, No 116): "Великий Князь Николай Николаевич в продолжительной беседе излагал [660] мне трудности, с которыми он сталкивается при исполнении своих обязанностей главнокомандующего. Эти трудности заключаются в дальности расстояний и в том, что исполнители (les agents) уверены в своей безнаказанности, так как дальность расстояния делает невозможным найти истинных виновников. Хотя я сам русский, я никогда не подозревал, что необъятность нашей страны окажет такое губительное действие. Этим положением вещей следует объяснить трудность в том, чтобы собрать честных людей и обеспечить производство оружия и снаряжения".

 Страшное признание, приведшее в ужас Вивиани и ряд министров. К счастью, генерал де Лагиш добавляет (26 июня, No 118): "Великий Князь не теряет бодрости духа, вполне владеет собой, с большой уверенностью глядит на будущее". Счастье также, что генерал Сухомлинов оставил пост военного министра, на котором он причинил столько зла. Палеолог телеграфирует (26 июня, No 787): "Генерал Сухомлинов, на которого падает самая тяжелая ответственность за беспорядочность и развращенность военного управления, устранен со своей должности. Его заменил генерал Поливанов, бывший товарищ военного министра, член Государственного совета святой Руси (Saint Empire)". Я не могу не вспомнить здесь слов, сказанных мне Николаем II, когда он представил мне Сухомлинова. Они доказывают, в какой мере император часто находился в заблуждении. "Он не подкупает своей наружностью, -- сказал мне Николай II, -- но это превосходный министр, он пользуется полным моим доверием". В конце концов у царя открылись глаза. Он даже, кажется, решился теперь удалить также некоторых других своих министров и "определенно ориентировать внутреннюю политику империи в либеральном направлении". Сазонов, сопровождавший государя в ставку, сам заявил Палеологу, что считает эту эволюцию необходимой для блага России (Петроград, 28 июня, No 801).

 Сегодня в сенате обсуждался бюджет на ближайший квартал. Вивиани выступал с поразительным успехом. Он привлек на свою сторону тех сенаторов, которые казались наиболее враждебными кабинету. Однако Мильеран вопреки [661] требованию совета министров выступил, не будучи спровоцированным; хотя его речь была осторожной, он, кажется, снова разжег потухшие было страсти. Мне сообщают об этом Бриан, Вивиани и Франклен Буйон, депутат от департамента Сены и У азы. Каждый на свой лад, в зависимости от темперамента, обвиняет Мильерана в том, что он хотел один пожать все лавры.

 Черногория, как и надо было ожидать, заняла Скутари. Италия очень недовольна, Сербия не менее (Ниш, No 482).

 Переговоры с Румынией, Болгарией и Грецией продолжаются, сопровождаясь нелепостями, одна поразительней другой.