В окопах. 1915 год - 38

 В то время как император сделал Палеологу эти внушающие тревогу заявления, Сазонов, со своей стороны, совершил странный и неумный шаг. Под предлогом, что Италия, согласно конфиденциальным сообщениям маркиза Карлотти, старается добиться от нас в обмен за свое вступление в войну очень больших преимуществ, русский министр представил царю записку, составленную в духе, совершенно противоположном французским взглядам. "Сазонов не без опасений отнесется к выступлению на сцену Италии, военная и морская помощь которой утратила главную свою ценность. Всякий новый участник войны затруднит мирные переговоры. Глубокое взаимное доверие между тремя союзными державами является источником их силы. Если в их среду вмешается четвертая держава, не придется ли опасаться, что она будет стараться в своих частных интересах разъединить их? Поэтому Сазонов считает, что, если итальянское правительство предложит нам свою помощь, мы должны под самым [504] дружественным видом уклониться от нее" (Петроград, No 353 и 354). Французский кабинет поспешил дать знать России, что он отказывается присоединиться к этой политике пренебрежения и отрицания.

 Однако он не разделяет нетерпения некоторых наших политиков, которые готовы на неосторожные шаги, лишь бы ускорить решение Италии. Финансовая комиссия сената, выйдя отчасти из своей конституционной роли, требует, чтобы мы освободили солдат-гарибальдийцев в нашей армии и выдали им вознаграждение в несколько сот тысяч франков, чтобы они могли составить самостоятельный корпус волонтеров и отправиться против Австрии. Ко мне уже пришел с весьма таинственным видом Жюль Гэд рассказать об этом плане, пришедшемся по сердцу его революционному романтизму. Он сказал мне, что гарибальдийцы желают, чтобы их уволили из армии, выдав им немного денег и винтовки. Они отправятся тогда -- не знаю, какими путями, -- в Трентино, где начнут партизанскую освободительную войну. Они убеждены, что Италия последует за ними. При другом случае генерал Риччиотти Гарибальди выразил мне с полуслова то же желание. "Италия выступит, -- сказал он, -- или же это будет конец монархии". Гэд хотел знать, нахожу ли я это предприятие неосуществимым или опасным, и прибавил со своей обычной лояльностью: "Без вашего согласия я не буду говорить об этом в совете министров". Я ответил ему, что не вижу, какими путями гарибальдийцы могут добраться до Трентино, если не добьются того, чтобы итальянское правительство смотрело сквозь пальцы на их начинание, но, добавил я, не исключена возможность, что их предприятие покоится на одной из тех комбинаций, из которых в свое время извлек такую пользу Кавур. Так что, заметил я, не представляет никаких неудобств обратиться по этому вопросу к совету министров. Правительство, поставленное в известность Гэдом, находит, что при условии затребования у гарибальдийцев объяснений о том, как они рассчитывают проникнуть в Трентино, можно освободить их и содействовать их предприятию, снабдив их деньгами и винтовками. Финансовая комиссия, извещенная, не знаю, каким образом, [505] приглашает, стало быть, правительство сделать то, что оно уже сделало. Однако она, кажется, более нашего верит в успех этой авантюры.

 К тому же все внимание Италии, как и Греции и Болгарии, устремлено теперь на Дарданеллы, она выжидает результата операций союзников. К несчастью, до сих пор наши усилия столь же бесплодны на Ближнем Востоке, сколь в Шампани. Мы бомбардировали форт Дарданос и Ильдизский редут, но корабли не прошли в пролив.

 Пропала также всякая надежда на военную помощь Японии в Европе. Полномочный министр Бельгии в Токио говорил с министром иностранных дел, который сказал ему: "Правительство не считает возможным дать ход этому делу. Армию, собранную на основе всеобщей воинской повинности для защиты страны, нельзя отправлять далеко за пределы страны. Ни одно правительство не решится предложить это императору" (Токио, No 34). Охладит ли этот ответ кампанию Клемансо? Сказать по правде, это менее всего вероятно.

 Среди всеобщего удрученного состояния, порождаемого нашим бессилием на фронтах, на нас обрушиваются с противоречивыми обвинениями. Одни ставят Жоффру в вину, что он то и дело продолжает попытки наступления, сопряженные со столь тяжелыми потерями, другие жалуются на нашу неподвижность. Одни проповедуют доктрину о всемогуществе огнестрельного оружия, другие превозносят всемогущество смелости[1]. Здравый смысл требует соединения того и другого.

 В комиссиях парламента взялись теперь за адмирала Буэ де Лапейрера. Упрекают его в том, что он не проявляет достаточной активности в Средиземном море. Сам английский морской министр выразил Оганьеру пожелание, чтобы во время битвы в Дарданеллах была сделана попытка наступления на этом море. 24 февраля Лапейрер писал морскому министру, что он подверг всестороннему рассмотрению вопрос об экспедиции на Адриатическое море, даже созвал пять [506] своих высших офицеров на борт "Курбе", и что все они вместе с ним нашли эту экспедицию гадательной и даже опасной. "Однако один из них, -- пишет он, -- высказался в том смысле, что можно было бы, не расстраивая расположения линейных кораблей (sans dИranger les unitИs de ligne), выделить два крейсера и послать их по направлению к Триесту. В принципе эта идея правильна, но, по-моему, она осуществима только при условии поддержки крейсеров броненосцами, дабы избежать опасности, что отступление крейсеров будет отрезано броненосцами, вышедшими из Полы... С другой стороны, принимая во внимание, с каким великим удовлетворением экипаж наших судов и наши штабы встретят, наконец, возможность померяться силами с противником, я в конце концов считаю подобную операцию возможной, несмотря на то, что она сопряжена с большим риском. Я прихожу к этому заключению, потому что эта операция -- единственная, представляющая шансы на успех, но я отдаю себе отчет в том, что не могу предпринять ее без согласия морского министра или правительства, которые одни компетентны судить о ее целесообразности и о ее возможных последствиях". Нелегкий вопрос для министра и кабинета; они хотят обсудить его, прежде чем ответить. Операция с направлением на Триест представляется нам во всех отношениях нецелесообразной. По всей вероятности, она произведет плохое впечатление в Италии. Вдобавок после внимательного рассмотрения вопроса Оганьер и канцелярии его министерства находят, что рейд, о котором с такими колебаниями говорит адмирал де Лапейрер, сопряжен со слишком большим риском, и поэтому, несмотря на выраженное английским правительством желание, благоразумнее будет отказаться от него.

 В Греции с грубой силой сказалось личное влияние Вильгельма II. 6 марта все население Салоников радостно праздновало годовщину взятия Янины. На улицах города происходили народные демонстрации. Всюду развевались греческие, французские, английские, русские и сербские флаги. Раздавались крики: "Да здравствуют союзники! Долой бошей! В Берлин! В Константинополь!" Толпа приветствовала [507] французского консула Сеона (Салоники, No 29). На другой день греческий посланник Александропуло уведомил в Нише Пашича, что греческое правительство приняло решение выйти из нейтралитета и предоставить в распоряжение Антанты свой флот и одну дивизию своих сухопутных войск. Пашич горячо благодарил посланника за его сообщение. Но вдруг в одиннадцать часов вечера он получает от сербского посланника в Афинах известие об отставке Венизелоса (Ниш, No 131). Действительно, король Константин не одобрил политики вмешательства в войну, и греческий политический деятель, дезавуированный своим государем, должен был подать в отставку. Королева София, а с ней и ее брат Вильгельм одержали верх над ним.

 Зима подходит к концу, дни становятся длиннее, и мы чувствуем облегчение при мысли, что наши войска, скованные в окопах, не будут уже терпеть столь жестокую муку от зимней непогоды и после снега, грязи, туманов и заморозков смогут скоро отогреться на весеннем солнышке. Но меня продолжает удручать наше бессилие на фронтах, и я думаю о том, не вернется ли с наступлением хорошей погоды у нас надежда на быстрый успех. Дни проходят медленно, печально, и нигде не видно шансов на близкую победу.